Сцена освещена одной-единственной свечой.
Вокруг нее вьются юркие маленькие тени.
Луч света заставляет вспыхивать алое пятно в углу сцены. Бледный отец Томазо откидывает капюшон и некоторое время молча смотрит в зал.
— Кто знает больше других? — спрашивает он и сам же отвечает. — Больше других всегда знают любопытные дети и те, кто любит подсматривать в замочные скважины. Но подглядывающие взрослые любят приукрасить чужие грехи несуществующими подробностями. К тому же они сами первые кандидаты на аутодафе, ведь они воспламеняются чужим грехом и заражаются чужой страстью. Дети — вот идеальный отряд соглядатаев. Они еще не обуреваемы желаниями, поэтому не приукрашивают того, чему становятся свидетелями. Они не испорчены и потому с легкостью и удовольствием говорят правду. Они вне норм, существующих в обществе, поэтому свою обязанность доносить о чужих грехах воспринимают как увлекательную игру.
Вон они вьются около свечи чужой жизни, впитывают ее интимные подробности. Кому как не святому отцу своему донести им свои секреты?
И кто лучше святого отца может благословить их на эти поступки?
Помещение, напоминающее келью и вместе с тем официальный кабинет. За дубовым столом сидит толстый монах. Перед ним на столе черная толстая книга, медная чернильница и связка заточенных гусиных перьев.
К монаху прильнул подросток и что-то увлеченно шепчет ему на ухо.
— Не части, Хуан, — раздраженно говорит монах. — Рассказывай подробно. Я хочу слышать детали!
Подросток снова принимается шептать.
— Ну? — громко удивляется монах. — И что же твой отец? Вот как? А девица? Встала перед ним на колени?
Рука монаха торопливо комкает рясу в районе паха.
— Подробнее, Хуан, — почти стонет монах. — И он ее оросил?
Слышится долгий судорожный вздох монаха.
— Ах, греховодники, — мечтательно говорит монах. — А теперь, Хуан, расскажи все это еще раз и со всеми подробностями. И не торопись, я буду записывать.
Через некоторое время он откладывает перо в сторону.
Осеняет подростка знамением.
— Да пребудут с тобой Святой дух и дева Катерина, — говорит он. — Иди, мой мальчик, и помни, что ты сослужил Церкви великую службу. Отец наш небесный никогда не забудет услуги, оказанной ему!
Подросток исчезает.
Монах шумно почесывается.
— За день выслушиваешь столько скабрезностей, — жалуется он, — что можешь стать импотентом. Экие сладкие грехи творят люди. И ведь не ведают, что будут расплачиваться за них страданиями тела и души!
Некоторое время он сидит, задумчиво почесывая пером жирный подбородок.
В дверь робко стучат.
— Войдите! — кричит монах.
В помещении появляется тонкая белокурая девочка, одетая в белое платье, символизирующее ее непорочность.
Монах оживляется.
— Габриэль? — ласково говорит он. — Здравствуй, милая, здравствуй, моя хорошая! Иди сюда! Расскажи, что ты принесла своему падре на этот раз?
Девочка садится к монаху на колени и начинает шептать ему на ухо какие-то секреты. Полная рука монаха любовно и хозяйственно оглаживает плечи девочки, постепенно спускаясь все ниже.
— Что ты говоришь! — монах сжимает лапой худенькие бедра девочки. — Карлик под юбкой? Положительно, это не женщина, а бездна порока... А ты разговаривала с карликом? Что он делает там, под юбкой? Уж не штопает ли он в темноте чулки этой негодницы, не играется ли ее подвязками?
Девочка что-то рассказывает взволнованному монаху.
Монах стонет.
— Милое дитя, — звучно говорит он. — Ты еще многого не знаешь о жизни. Я думаю, настало время поговорить более откровенно.
Торопливо задувает свечу.
— Что вы делаете, падре? — слышится удивленный, но полный любопытства голос девочки. — Что вы делаете?