Полутемная сцена.

Из глубины сцены движется горящая свеча. Она приближается, и становится видно, что ее несет монах в грубом одеянии и остроконечном колпаке. Монах останавливается и поднимает свечу так, что она освещает только правую половину его лица. Левая сторона его лица остается во тьме.

Некоторое время монах смотрит в зал.

— Тьма живет в душе человека, — говорит он. — Тьма и страх.

Сцена первая

Монастырская келья. При свете свечей видны грубый стол и не менее грубые табуреты. Над столом горит лампада. На одном из табуретов, сгорбившись, сидит монах. Второй монах — щуплый и невысокий — стоит у стены. Его поза чем-то неуловимым напоминает распятие.

— И тогда я упал к ее ногам, — говорит монах, стоящий у стены. — Упал к ее ногам и признался, что люблю ее. Я сказал, что не могу жить без нее, что каждое утро вслушиваюсь в звуки шагов по аллее, и что звук ее шагов я могу отличить от миллионов других, к которым я равнодушен.

— И что она? — спрашивает второй монах.

— Она смеялась... — монах у стены делает жесткий взмах рукой. — Она смеялась, Санта. Мне было стыдно, оттого что я стоял на коленях, слушая этот издевательский смех. Она посмеялась над моими чувствами, Санта. Может ли быть что-то ужаснее и унизительнее?

— Ты отомстил, — утвердительно спрашивает второй монах. — Разумеется, ты славно отомстил!

— Я бежал, — вздыхая, говорит рассказчик. — Мне было стыдно и страшно, я боялся, что не сумею сдержаться. Но сначала убежала она с мавром. Говорят, у них родились черные дети. Черные, Санта, как уголь преисподней. И я убежал сюда, в монастырь. Поначалу мне не хотелось видеть людей, потом я начал находить утешение в одиночестве. Раны быстрее зарастают, когда на них не сыплют соль. Да и Бог гораздо охотнее слушает жалобы одного, нежели славословия хором.

Он отделяется от стены, садится на табурет, наливает себе вина из глиняного кувшина и выпивает. Свечи освещают его бледное лицо со сжатыми губами.

— Это смеялась не она, — говорит монах. — Мария имеет нежную душу, она бы не посмела смеяться над моими нежными чувствами. Ее устами смеялся дьявол, Санта. Я точно знаю, это был дьявол! И именно он подвиг ее на побег с мавром.

Он опускает голову так, что видна его тонзура.

— Это был дьявол, Санта, — жестко говорит он. — В каждой женщине живет дьявол. Иногда он берет верх и тогда женщина превращается в ведьму.

Я написал королю. Я знаю, что мы должны делать, Санта. Если мы не будем бороться с нечистым, то он захватит весь мир. Он овладеет верующими душами. Может случиться так, что епископ начнет хохотать при причастии, кардинал взвизгнет и забьется в падучей на исповеди, и даже распятие пойдет в пляс перед верующими. А все потому, что люди отказываются от борьбы с лукавым. А мы должны преградить ему путь в наш мир.

— Это в тебе говорит плоть, — вздыхает монах по имени Санта. — Забудь о женщинах, монастырские стены — неподходящее место для вздыханий о несбывшейся любви. В тебе живет ненависть, но ты должен заменить ее кротостью. Любовь к женщине преходяща, вечна лишь любовь к нашему Создателю. Отрекись от мира, Томазо, обратись к Богу, он поможет тебе.

— Дядя Хуан учил меня иному, — поднимает голос Томазо. — Он учил меня бороться со злом. Он приговорил к сожжению презренного разбойника Яна Гуса. «Сынок, — говорил он. — Нет более сладкого занятия для мужчины, чем раздавить врага и услышать, как трещат под ногой его кости». Но я не признаю личного мщения, я хочу бороться с вселенским злом, Санта, и наш Господь в этом будет мне покровителем.

Он встает и, сгорбившись, делает по келье несколько шагов.

— Здесь, в Вальядолиде, — говорит он задумчиво, — начнется борьба с нечистыми, хулящими и обманывающими нашего небесного Господина.

Внезапно гаснет одна из свечей.

— Господь дает мне знак, — говорит монах Томазо. — Богу угодны мои мысли, эрго, ему придутся по вкусу и мои действия.

— Говорят, тебе предлагалось немало заманчивых и высоких постов? — спрашивает монах Санта. — Но ты отказывался от них. Разве это правильно? Кто более достоин донести до людей божественные истины — простой книгочей или приор?

— Господу безразлично общественное положение человека, — говорит монах Томазо. — Он вслушивается в мысли человека, он смотрит, в унисон ли с его дыханием бьется сердце человека? И если это действительно так, Господь простирает над этим верующим свою длань и говорит: се человек, достойный говорить от моего имени.

Второй монах выходит.

Томазо садится за стол, стискивает голову руками.

— Ты прав, Санта, — глухо говорит он. — Плоть моя все еще жива. Я бичевал ее, но она выжила. Я пытался убить ее постами, но она только смеялась надо мной. Что мне делать, если я помню и — о Боже — все еще люблю! Но я не знаю, где она, моя Мария! И если я не могу наказать ее за предательство и этот смех, то Господь не откажет в милости верному рабу своему наказать ее в лице других, которых я уже ненавижу только за то, что они ее сестры!

Освещение на сцене гаснет.