Я сижу за столом, не сводя взгляда с лежащей передо мной косы.

С тех пор как велел ей уйти, я так и не сдвинулся с места. Тогда я больше не мог смотреть на неё. Одна часть меня отчаянно не хотела, чтобы она попала под мой гнев, другая же жаждала выплеснуть на неё всё, что так долго копилось внутри. Если бы она не ушла сама, я бы уже не сумел остановиться, и тогда её просто смело бы той яростью, которую я больше не мог удерживать.

Я кладу ладони по обе стороны от косы. Волосы чуть светлее моих, но у корней темнее. Пальцы едва заметно вздрагивают, однако я не решаюсь к ним прикоснуться. Как она могла так поступить? Нарушить мой запрет… Да ещё и ради чего? О чём она вообще думала?

Где-то вдали ревёт Дрогонах, но его голос почти тонет в шуме собственных мыслей. Злость и горечь заполняют всё без остатка. Она сейчас с драконами? Пережидает бурю в одной из пещер?

Мой взгляд снова возвращается к косе. Плетение уже не такое, как прежде. Она сказала, что успела переплести только одну сторону, значит, вторая прядь всё ещё осталась на поводьях Дрогонаха. Я уже собираюсь подняться и проверить, но снова замираю, не в силах отвести взгляд. Лента завязана неровно, и всё же она не ошиблась — это лучшая коса, которую ей когда-либо удалось заплести.

Сам не замечаю, как протягиваю руку. Сначала лишь касаюсь волос кончиками пальцев, потом осторожно провожу по ним, пока наконец не беру косу в ладонь. Она кажется чужой в моей руке, словно я больше не имею права её держать.

Подойдя к очагу, я заношу руку над огнём. Нужно только разжать пальцы. Пусть сгорит. Пусть исчезнет вместе со всем, что она натворила. Она всё испортила, и это уже не то, что оставила после себя моя мать.

Но пальцы не слушаются. Они лишь сжимаются ещё крепче, а дрожь в руках бесит меня сильнее собственной слабости.

Это уже не то, Рохан. Так выброси её.

Вместо этого я тяжело опускаюсь на пол, не выпуская косу из руки, и устало провожу ладонью по лицу.

Чёрт.

Чёрт бы всё побрал.

Порывы ветра сотрясают хижину, окна дребезжат под ударами бури. Я невольно перевожу взгляд наружу и вспоминаю, что Нора всё-таки забрала дополнительные шкуры, о которых просила. Сегодня ночью Мелле не замёрзнет.

Мой взгляд скользит к кровати за занавеской, потом останавливается на столбе, к которому всё ещё привязана верёвка. Медленно перебирая волосы между пальцами, я понимаю, что она вымыла их и переплела заново. Теперь на них не осталось последнего следа рук моей матери.

Я долго смотрю на столб, прежде чем окончательно принять решение.

Отныне она будет спать там. В мою постель после сегодняшнего она больше не ляжет.

Но должна быть ещё одна.

Бросив косу на стол, я вылетаю из хижины прямо в снежную бурю. На мгновение ветер ослепляет меня, но дорогу искать не приходится, лагерь я знаю так хорошо, что прошёл бы по нему даже с закрытыми глазами.

Я вхожу в конюшню, не обращая внимания ни на снег, оседающий на одежде, ни на пронизывающий холод. Сейчас я почти не чувствую его. Лошади встречают меня беспокойным ржанием. Сера тянется ко мне мордой, пытаясь привлечь моё внимание, но я прохожу мимо и сразу направляюсь в заднюю комнату.

Запах кожи ударяет в нос. Подойдя к седлу Дрогонаха, я снимаю со стены поводья и сразу нахожу взглядом место, где она расплела косу, оставленную потом на моём столе. От одного воспоминания злость снова поднимается внутри. Медленно вдохнув, я заставляю себя успокоиться, провожу рукой вдоль поводьев и, добравшись до другого конца, наконец нащупываю волосы. Они на месте, нетронутые и заплетённые так же, как раньше.

Я опускаю голову и закрываю глаза, позволяя себе долгий выдох. Хоть это у меня ещё не отняли. Ещё немного, и было бы поздно.

Некоторое время я так и стою, сжимая косу в ладони. Облегчение борется с яростью, горечь с тоской, но чем дольше я смотрю на волосы, тем сильнее становится злость. С глухим рыком я срываю поводья со стены и выхожу обратно.

Оставлять их здесь больше нельзя. Все в лагере знают, что к ним запрещено прикасаться. И она знала.

Так какого же чёрта она это сделала? Что заставило её решить, будто она вправе ослушаться моего приказа?

Снаружи буря только крепнет, но она всё равно не сравнится с тем, что бушует у меня внутри. Ярость разрастается словно пламя, готовое в любую секунду вырваться наружу, и я уже не уверен, что сумею её удержать.

Как она посмела? Как она вообще посмела?

Впереди в снежной мгле показывается свет моей хижины. Наверное, она уже вернулась. Пока меня не было, времени прошло достаточно. Скорее всего, сейчас греется в ванне или, как и положено, устроилась спать у столба.

Если она решила, что всё обойдётся, то глубоко ошиблась. Сегодня она узнает, каким бывает Драконосвязанный, когда его терпение заканчивается.

Я с силой распахиваю дверь. Мокрые сапоги оставляют на полу цепочку снежных следов, а под подошвами хрустят розы, которые она уронила.

— Эльфийка! Иди сюда. Сейчас же!

Ответа нет. Я жду, тяжело дыша, но в хижине стоит лишь тишина.

— Хочешь сделать только хуже?

Я пересекаю комнату и рывком отдёргиваю занавеску, скрывающую купальню.

Пусто.

Раздражённо рычу и направляюсь к спальне.

— Думаешь, после того, что натворила, можно просто лечь спать?

Я распахиваю занавеску, но и там никого нет.

Несколько секунд я стою неподвижно, потом медленно возвращаюсь в общую комнату и ещё раз оглядываюсь. На столе лежат книга и несколько писем, ужин, который приносила Агнис, давно остыл.

Где она, чёрт побери?

Я кладу поводья на стол, и в этот миг задняя дверь с грохотом распахивается настежь. В хижину врывается вихрь снега, порыв ветра гасит факелы, и комнату поглощает темнота. Я смотрю в снежную круговерть, где кружатся розы, которые она каждый день приносила мне.

«Уходи». Это я сказал ей несколько часов назад.

Но куда она ушла?