ГЛАВА 24

САЛЬВАТОРЕ

Я никогда не понимал, что значит гореть, пока тени не поселились внутри меня.

Стать Повелителем Теней было не даром. Это было одержимостью.

Они не жили рядом с тобой — они жили внутри тебя.

Они оплетали кости, устраивали гнёзда в костном мозге и шептали из пустот твоей груди. Они дышали, когда дышал ты. Они испытывали голод, когда тебя поглощала ярость.

Теперь я чувствовал их — извивающихся под моей кожей, ожидающих, когда их накормят.

Чёрные спирали просачивались из моих рук, извиваясь по коже, словно живая тушь. Они поглощали то, что я им предлагал, — не кровь, не плоть, а нечто куда более глубокое: страх, агонию, отчаяние. Их насыщала чужая боль. Их поддерживало человеческое падение.

И я уже дал им богатый пир.

Лазарус поцеловал Амару у меня на глазах. Я видел, как она прижималась к нему, как её губы прильнули к его губам, будто без него наступит конец света. Он обещал защищать её, словно ещё не успел украсть всё, что должно было принадлежать мне.

Он всегда был избранным.

Любимцем.

У него была преданность. У него было восхищение. У него была Амара.

А я… я отдал ему всё. Свою веру. Свою дружбу. Свою любовь.

И всё равно он выбрал её.

Он никогда не посмотрит на меня так, как смотрел на неё.

Он никогда не увидит меня.

Тени почувствовали мою ярость. Они туже обвились вокруг меня, шепча, словно шёлк, скользящий по сознанию.

— Накорми нас. Дай нам вкусить то, что он заставил тебя почувствовать.

Лазарус сказал мне освободить пленников.

Вместо этого я дал теням то, о чём они просили.

Я шёл вдоль камер и слушал — их плач, их мольбы, их страх. Воздух был пропитан этим. Он полз по моей коже. Я одну за другой открывал двери камер и наблюдал, как в их глазах расцветает ужас, когда они видели меня.

Я не убивал их быстро.

Тени пили их отчаяние, а их крики разносились по коридорам, словно музыка.

Каждый вопль, каждая дрожь, каждый удар сердца, потраченный на мольбы о пощаде, подпитывал пламя внутри меня. И чем сильнее становилась их агония, тем глубже шевелились тени, всё крепче связывая себя со мной. Моя плоть горела от их восторга.

Когда всё закончилось, воздух пропитался запахом пота, железа и смерти.

Камни впитали их кровь. Пламя факелов потускнело перед лицом этой жестокости.

Я не освободил их.

Я освободил себя.

Потому что милосердие было ложью. Оно никогда никого не спасало. И меньше всего — меня.

Теперь я шёл по коридорам Дредхолда, а стены были покрыты кровью и тенями. Шёпот ползал под моей кожей — тихий, интимный, собственнический. Они говорили со мной, как любовники, обещая силу в обмен на преданность.

Впереди меня ждал тронный зал Северена.

Но прежде чем мы с Лазарусом вырвем трон из его рук, прежде чем вспыхнет последнее пламя и прозвучит последний вздох, я заставлю его ответить на один вопрос.

Где Фолиант моей матери?

Потому что я знал — он существует.

Я чувствовал её здесь — её голос, непреклонный, прорывающийся сквозь тьму. Она звала меня так же, как когда-то взывала к богам, которые так и не пришли.

Северен заточил её так же, как заточил остальных.

Но я освобожу её.

И когда это случится, я заставлю Лазаруса смотреть.

Смотреть, как я открою её темницу.

Смотреть, как я освобожу её голос.

А может быть, вместо этого я заточу его самого — позволю теням вкусить его чистоту, позволю им петь под его крики.

Потому что я больше не собирался быть сломленным.

Я больше не собирался преклонять колени.

Теперь меня увенчали тени.

Они шептали в моей крови.

Они жаждали меня. Они любили меня.

И я отдам им всё.

И если Лазарус не захотел подарить мне свою любовь, тогда он научится меня бояться.

Последний пленник царапал камни, пока я тащил его сквозь тьму. Его пальцы оставляли кровавые полосы на полу, а голос срывался на той самой молитве, которую я слышал уже слишком много раз.

— Пожалуйста… пожалуйста…

Тени внутри меня зашевелились — беспокойные, голодные. Я не призывал их. Они уже проснулись, шепча в моей крови, извиваясь в моих венах.

Когда его мольбы сменились рыданиями, я накормил их.

Тени пили.

Их голод прожигал меня насквозь, проходя через каждую рану, которую Северен когда-либо вырезал в моей душе. Кожу закололо. Метки под ней ожили — чёрные линии запульсировали, вспыхивая с каждым ударом сердца. Мужчина содрогался у моих ног, а его агония текла сквозь меня, словно огонь, заполняя пустоту внутри, пока мне почти не показалось, что я могу ощутить её вкус.

Когда он наконец затих, наступившая тишина не была милосердием.

Она была насыщением.

Я оставил его тело во тьме. Камни под моими ногами были скользкими, а воздух густо пропитался запахом железа.

Я направился к сердцу Дредхолда.

К тронному залу.

Когда я подошёл, Лазарус уже стоял перед дверями в покои Северена. Свет факелов падал на его лицо, напряжённое от решимости, а в его глазах всё ещё жила надежда найти искупление, которого больше не существовало. Он прижимал к груди сосуд с Ноктиссом, завёрнутый в несколько слоёв тёмной ткани, надёжно удерживавшей его испарения.

— Ты освободил их? — спросил он, и в его голосе всё ещё звучала надежда, которую давно следовало похоронить.

Я встретил его взгляд. В уголке моих губ медленно появилась улыбка.

— Да.

Он не спросил, как именно.

Лишь один раз кивнул, удовлетворённый ответом, и снова повернулся к дверям. Вместе мы толкнули их.

Петли пронзительно заскрипели.

Изнутри хлынул тяжёлый, прогорклый жар. Воздух был густым от благовоний, пота и мускусного запаха распутства, въевшегося в каждый вдох. По стенам извивались тени, двигаясь в такт сцене, раскинувшейся перед троном.

Сегодня это был уже не тронный зал.

Это был алтарь порока.

Обсидиановые ступени были заставлены масляными лампами, их пламя дрожало, пока струйки масла стекали вниз, словно бледная кровь. Сам трон возвышался над залом — чёрный, зазубренный, настоящий памятник пороку. Но Северен не сидел на нём.

Он развалился перед ним.

Под ним, переплетаясь друг с другом, лежали женские тела, распростёртые на холодном камне, словно отброшенные жертвенные дары. Их глаза были стеклянными, расфокусированными, кожа блестела от пота и крови. Руки Северена лениво скользили по ним, присваивая, играя, оскверняя.

Они извивались под ним, издавая полубессознательные стоны; одни были закованы в цепи, другие — свободны, но слишком обессилены, чтобы бежать. Их тела покрывали синяки и следы от плетей, поблёскивавшие в свете ламп, словно масляная плёнка. Одну женщину он грубо прижал к камню, и её рот раскрылся в звуке, который не был ни наслаждением, ни болью, а чем-то между ними — чем-то безвозвратно сломленным. Другая вцепилась ему в плечи, ногтями раздирая его спину до крови, пока его бёдра двигались всё жёстче.

А Северен…

Он был пьян этим.

Запрокинув голову, с приоткрытыми губами, из которых вырывались хриплые стоны, с затуманенным взглядом, словно зависший между жизнью и смертью, потерявшийся в экстазе. Тени густо и чувственно обвивались вокруг него, жадно впитывая каждый крик, каждую дрожь плоти. Они пили всё это — агонию, похоть, покорность, — насыщаясь до тех пор, пока сами не начинали светиться, пульсируя в одном ритме с телами, которые всё ещё содрогались под ним.

Воздух был пропитан запахом благовоний, железа, пота и гнили.

И внутри меня что-то шевельнулось.

Мои собственные тени.

Они гудели — тихо, жадно, голодно, — отдаваясь вибрацией в моих венах, словно второе сердце. Их шёпот скользил по моему сознанию.

— Вот она — сила. Вот она — вечность. Правь не через милосердие, а через наслаждение. Через боль. Через желание. Через контроль. Вот тем, кем ты можешь стать.

Я ощущал этот вкус на языке — не вина, а чего-то более сладкого. Более порочного. Я смотрел на Северена и видел, кем он стал, — человеком, пожранным тем самым, что сделало его бессмертным. И я понимал его.

Я думал о Лазарусе. О его руках на Амаре. О её дыхании на его губах. О том, как она дрожала рядом с ним, а не со мной. Он получил её губы. Её преданность. Её свет.

А у меня…

У меня было это.

Тени ещё крепче обвились вокруг меня, их голоса слились в лихорадочный напев.

— Теперь у тебя впереди вся вечность, Сальваторе. Чтобы стать кем угодно. Королём. Богом. Чудовищем.

И, боги, простите меня…

Я хотел этого.

И тут голос Лазаруса разбил это мгновение.

— Северен.

Это имя хлестнуло по залу, словно удар кнута.

Северен замер на полудвижении, его дыхание сорвалось в хриплое шипение. Медленно он повернулся. Его голова поднялась, выныривая из теней, а глаза поймали отблески огня.

На одно мгновение на его лице промелькнуло недоверие — вспышка чего-то почти человеческого. Затем его взгляд опустился на наши руки. На чёрные спирали, извивавшиеся под нашей кожей и светившиеся в свете факелов.

Двое выживших.

Два Повелителя Теней.

— Нет… — выдохнул он, и этот звук оборвался, переходя в смех. — Нет… невозможно. — Его взгляд снова скользнул по нашим рукам, по чёрным спиралям на нашей коже, свет которых пульсировал с каждым вдохом. — Тени приняли вас? Обоих? — Он снова рассмеялся, на этот раз глубже, и этот смех уже граничил с безумием. — Они принимают не каждого. Они пожирают недостойных, выплёвывают слабых. И всё же вы двое… — Он медленно поднялся, а тени вокруг него расползались, словно дым от погребального костра. Улыбка растянулась на его лице, острая, как осколки разбитого стекла. — Вы выжили. Вы возвысились. Мои сыновья тени.

— Не смей нас так называть, — прорычал Лазарус. С каждым словом его татуировки вспыхивали всё ярче, а метки под кожей жили собственной жизнью.

Северен чуть склонил голову набок. Его глаза пылали, словно угли, а тьма вокруг него сгущалась и сворачивалась, будто подчинялась только ему одному.

— Тогда скажите, кем вы себя считаете, — произнёс он мягким, ядовитым голосом. — Вы прошли последнее испытание. Позволили им выпотрошить вас, содрать с вас всё до последнего, пожрать то, что делало вас людьми. Теперь вы такие же, как я. Вы принадлежите мне.

— Нет, — прорычал Лазарус, шагнув вперёд. Его голос дрожал от ярости. — Теперь мы знаем правду. Это место… эта Яма… никогда не была создана для того, чтобы держать пленников. Ты построил её, чтобы питаться самому. Каждое испытание. Каждая капля крови. Каждый крик. Каждая душа, сгнившая здесь, — всё это было для тебя.

На краткое мгновение улыбка Северена дрогнула, а его уверенность дала трещину, словно старый камень.

Лазарус продолжил, и его голос обжигал, словно огонь железо.

— Ты питался их болью, их ужасом. Поэтому отсюда никто не выходит живым. Эта крепость — не тюрьма. Это пиршественный зал, храм твоего голода. И женщин, которых ты здесь держишь, ты используешь не ради удовольствия — они нужны, чтобы питать тени через похоть и страдание. Теперь мы знаем, кто ты на самом деле. Ты никогда не был тюремщиком, Северен. Ты паразит.

Глаза Северена сузились. Его улыбка вновь появилась — жестокая, холодная, выверенная. Тени вокруг него сгустились, словно были готовы ударить.

Тогда вперёд шагнул я. Мои собственные тени зашевелились в венах, отвечая его тьме своей.

— А я знаю, что ты сделал со мной.

Его взгляд метнулся ко мне. На кратчайшее мгновение его улыбка дрогнула, а затем снова искривилась — теперь уже тоньше и острее.

— Ты убил моего отца, — сказал я. Мой голос разбился о каменные стены, вернувшись ко мне эхом, похожим на проклятие. — Ты убил его, потому что хотел уничтожить меня. Задолго до того, как поднял клинок, ты влил в него свой яд, заставил ненавидеть меня, избивать меня, проклинать само моё существование… из-за неё. Из-за моей матери.

Лицо Северена застыло. В глубине его глаз промелькнула тень.

— Она никогда не выбирала тебя, — выплюнул я. — Она выбрала его. И за это ты заставил страдать меня. Каждая плеть. Каждая рана. Каждый кошмар. Всё это создал ты. Ты хотел, чтобы я сломался, истёк кровью, стал тем, кем ты хотел меня видеть. Ты хотел питаться моим несчастьем, пока от меня ничего не останется.

Я почувствовал, как татуировки под моей кожей вспыхнули, оживая и извиваясь, насыщаясь моей яростью.

— Но ты потерпел неудачу. Ты сам создал это чудовище. И теперь оно пришло за тобой.

Губы Северена растянулись в улыбке, которая так и не коснулась его глаз.

— Марианна была любовью всей моей жизни.

— И всё же ты заточил её, — сказал я, и мой голос пульсировал жаром и ненавистью.

Тогда он рассмеялся — сухим, надломленным смехом, который не должен был принадлежать ничему живому.

— Она выбрала твоего отца, лорда Лориана. Я не смог этого вынести. Она могла править рядом со мной, могла стать моей королевой — Повелительницей Теней рядом со своим королём. Но она выбрала слабость. Она выбрала его. Поэтому да, — сказал он, и его зубы сверкнули в свете факелов, — я покончил с ней.

Тени внутри меня зашипели и отпрянули, а затем снова ринулись вперёд, питаясь яростью, пылавшей во мне. Я сжал кулаки, и мои вены вспыхнули чёрным.

— Где она? — взревел я. — Куда ты спрятал её Фолиант?

Северен чуть склонил голову набок и жестоко пожал плечами.

— Ты никогда этого не узнаешь, — тихо произнёс он, и его улыбка стала ещё шире.

Лазарус подошёл ближе. Его голос звучал тихо, но гулко.

— Нам сказали, что ты уничтожил каждого Повелителя и каждую Повелительницу Теней, живших до нас. Ты заточил их в собственных Фолиантах, где их души кричат между страницами бесконечной тьмы. Ты не хотел ни соперников, ни равных. Ты пожрал их всех, чтобы осталось только твоё имя.

Его слова тяжело повисли между нами, раскаляя сам воздух.

— Ты задумал уничтожить нас ещё в тот миг, когда мы родились, — продолжил Лазарус. Его голос оставался ровным, почти благоговейным. — Ты боялся нашей силы — этих родословных, которых никогда не должно было существовать. Именно поэтому ты привёл нас сюда. Ты вплетал свой голос в наши сны ещё до того, как мы научились говорить. Ты посеял в нас сомнения. Ты сломал нас. Ты заставил нас поверить, что мы слабы, что мы ничтожны. Что боль — это всё, чего мы заслуживаем.

Теперь он подошёл к Северену ещё ближе, его глаза пылали.

— Ты заставил нас пройти через свои испытания не для того, чтобы проверить, достойны ли мы, а чтобы питаться нами. Нашей болью. Нашей яростью. Нашим страхом. Каждая плеть, каждый крик — всё это было твоим пиршеством. Когда ты бросил нас в Яму, ты решил, что стёр нас с лица земли. Ты думал, что твоё правление будет длиться вечно.

Улыбка Северена начала меркнуть, а его самообладание дало трещину под тяжестью услышанной правды.

Голос Лазаруса опустился до рычания.

— Но ты ошибся.

Тени зашевелились у наших ног, поднимаясь вверх кольцами, шепча, пульсируя в такт нашему дыханию. Факелы задрожали, а свет вокруг нас начал искажаться.

— Тени ждали нас, — сказал Лазарус, и его голос стал ещё жёстче. — На протяжении веков они шептали наши имена во тьме. Два мальчика из разных миров, рождённые среди руин. Один — из огня, другой — из скорби. Никогда прежде двое не возвышались вместе. Никогда прежде двое не носили одну и ту же метку, один и тот же голод. Ты создал нас. Ты выковал нас. И теперь… — его глаза вспыхнули, а голос превратился в звериное рычание, — …ты падёшь от того, что сам создал.

Комната содрогнулась.

Глаза Северена сузились, а тьма, окутывавшая его тело, пришла в движение, перестраиваясь в доспех, который дышал вместе с ним.

— Я не люблю делиться своей силой ни с кем, — прошипел он. Его голос был змеиным, гладким, как масло, и острым, как стекло. — И никогда не полюблю.

— Всё, что тебе было нужно, — это наша смерть, — выплюнул я, перекрывая рёв пламени. — Таков всегда был твой план.

— О нет, — сказал Северен, и его улыбка стала ещё шире, а в глазах вспыхнуло безумие. Он начал хлопать в ладоши — медленно, размеренно, — и каждый хлопок отдавался по залу, словно удар молота по камню. — Вы всё поняли. Теперь вы знаете правду о моих замыслах. И именно за это я уничтожу вас обоих. Я заточу вас так же, как заточил всех остальных. Запру вас внутри ваших Фолиантов — страницу за страницей, крик за криком. И останусь… единственным Королём Теней. Навеки.

— Нет, дорогой отец, — прорычал Лазарус. Его голос звучал тихо, но был пропитан яростью. — Это мы уничтожим тебя. Мы с Сальваторе — вместе. Наша объединённая сила сравнится с твоей.

Он отступил назад, встав рядом со мной, плечом к плечу. Его татуировки ярко пылали, чёрное пламя извивалось по его рукам спиралями, пульсируя в такт каждому удару сердца.

У ног Северена вспыхнуло пламя, растекаясь по камню, словно расплавленное золото. Стены содрогнулись, тяжело застонав под тяжестью его силы. Воздух задрожал — тяжёлый, обжигающий, густой от запаха пепла и крови.

— Вы всего лишь дети, — презрительно выплюнул Северен, и его голос сорвался в рёв. — Дети, играющие с оружием, которого не понимают!

Он отшвырнул женщин в сторону, словно они были не более чем тряпками. Их покрытые синяками тела рухнули на пол, после чего они, спотыкаясь, поползли сквозь пляшущее пламя, пытаясь выбраться.

Я застыл лишь на одно мгновение, пока огонь подбирался всё ближе. Жар поднимался по моим рукам, капли пота стекали по шее, попадали в рот, оставляя вкус соли и крови. Когда-то я бы убежал. Когда-то я бы свернулся в комок и умолял, чтобы всё это закончилось.

Но не сегодня.

Сегодня я был Повелителем Теней.

Тени прижались к моему сознанию, шепча, что нужно сделать. Их тёмные голоса наслаивались друг на друга — настойчивые, властные, приказывающие.

— Вылей на него Ноктисс. Лиши его силы. Забери его Фолиант. Заточи его внутри. Закрой его. Сожги его.

Я наклонился к Лазарусу, ощущая, как жар обжигает горло.

— Мы должны использовать его. Сейчас. Вылей настой. Забери его Фолиант. Запечатай его.

Он едва заметно кивнул, не сводя глаз с Северена.

Взгляд Северена метнулся ко мне, и его улыбка стала ещё шире, словно он всё услышал. Его голос стал тише, жестоким, почти насмешливым.

— Вы думаете, что сможете заточить меня?

Он поднял одну руку, и тени вырвались из него, словно приливная волна.

Я бросился в сторону, и мир рухнул. Камень треснул, сверху дождём посыпалась пыль, а по залу прокатился грохот — сама крепость ломалась под натиском его ярости.

Боль разорвала меня.

А затем всё изменилось.

Моё тело расплылось, вытянулось, удлинилось. Плоть сгорела. Кожа растворилась в дыме, пока я перестал быть костью и кровью, превратившись в живую бурю из теней. Метки под моей кожей вспыхнули огнём, прежде чем исчезнуть окончательно. Я больше не был Сальваторе.

Я стал чем-то иным.

Чем-то бесконечным.

Рядом со мной преобразился Лазарус. Его тело распалось на чистую тьму; он больше не был плотью — только силой. Он не превратился в зверя. Он стал тем же, чем стал я, — ожившей тенью, оружием, выкованным из воли и мести.

Вокруг нас зал закричал.

Наши тени слились воедино, взмывая вверх, кружась, закручиваясь всё выше, пока сам воздух, казалось, не склонился под их тяжестью. Факелы погасли, поглощённые бурей, в которую мы превратились.

Мы больше не были людьми.

Мы стали тенями, обретшими плоть, освобождённой тьмой, воплощённой местью.

Стены содрогались, камни стонали под тяжестью нашей силы. Вместе мы с Лазарусом двигались как единое целое. Наши тени прорывались сквозь пламя, обвивались вокруг Северена, словно змеи, душили его свет, разрывали его силу.

Он взревел, отвечая собственной волной тьмы. Удар её силы прокатился по залу, словно обрушивающаяся гора.

Рёв Северена потряс весь зал.

— Вы думаете, что способны превзойти меня?! — завизжал он. — Я создал вас!

Его руки поднялись, чёрные вены вздулись под кожей, а глаза вспыхнули теневым пламенем. Он закричал и, даже не прикоснувшись к нам, швырнул нас через весь зал. Моё тело врезалось в стену, и удар разбил окружавшие меня тени, словно стекло. Боль пронзила каждый нерв.

— Да как ты смеешь… — голос Северена прогремел, сотрясая колонны. — Да как ты смеешь бросать мне вызов? Ты — ничто!

Тронный зал превратился в огонь и руины, в бурю теней и криков. Его смех эхом разносился сквозь пламя — низкий, хриплый, жестокий, — пока не двинулся Лазарус.

Его татуировки вспыхнули, засияв, словно чёрные молнии, когда он схватил сосуд. Одним движением он сорвал с него покрывало и швырнул настой прямо в Северена.

Ноктисс ударил его в грудь и лицо.

Северен закричал.

Не как человек.

Как железо, скрежещущее по камню.

Как стекло, раскалывающееся под ударом молота.

Настой не расплавил его.

Он просочился внутрь.

Его собственные тени восстали, разрывая его плоть, вспарывая вены полосами чёрного пламени. Его тело забилось в судорогах, каждый мускул свело, а спирали под его кожей восстали против него, обвиваясь вокруг его горла, словно пытаясь выдавить из него жизнь.

И всё же он, пошатываясь, двинулся вперёд, к алтарю.

К своему Фолианту.

Он ждал его там, на обсидиановой подставке. Обложка пульсировала, а тени струились с неё, словно живое дыхание. Его рука потянулась к нему, но первым ударил я.

Мои тени хлестнули вперёд, рассекая воздух, словно кнуты из дыма и пламени. Они ударили по Фолианту, вырвали его из его досягаемости и швырнули прямо мне в руки. Я крепко прижал его к себе, чувствуя, как кожа переплёта обжигает мои ладони, пока рёв Северена раскалывал весь зал.

— ПОКАЖИ МНЕ, КАК ЗАТОЧИТЬ ЕГО! — закричал я, и Фолиант в другой моей руке распахнулся. Его страницы затрепетали, словно их подхватил штормовой ветер. Чернила растеклись, стекая по пергаменту, словно раскалённый дёготь, складываясь в сигилы, которые извивались и пылали силой.

Голос Лазаруса прорезал хаос.

— Я начну заклинание! — крикнул он, а его татуировки пылали, словно раскалённые клейма. — Удерживай его! Закуй его!

Северен бился, его тени хлестали, словно кнуты во время бури, ударяя по полу и разрывая камень глубокими бороздами. Его агония волнами расходилась по залу — жар, боль, ярость, ненависть, — пока даже сам воздух не задрожал от неё.

— Да как вы смеете! — завизжал он, и его голос гремел, словно раскат грома, смешанный с желчью. — Я СОЗДАЛ ВАС!

Я швырнул свои тени вперёд, словно цепи, и чёрные спирали со свистом прорезали дым. Они обвились вокруг его рук, горла и груди, сжимаясь всё сильнее, пока я не услышал, как под этим давлением заскрипели его кости.

— Ты создал меня, — выплюнул я, и мой голос прорвался сквозь грохот, пока я затягивал путы всё туже, вынуждая его опуститься на колени. — Теперь я сломаю тебя.

Фолиант Лазаруса полыхал чёрным пламенем, а его голос поднимался над хаосом. Слова заклинания заточения срывались с его губ в ритме, который рассекал воздух, словно клинки. Каждый слог эхом разносился по тронному залу, достигая каждого уголка огромной каменной палаты.

Стены содрогались.

Пол трескался.

Тени кричали, оторванные от своего хозяина, насильно втягиваемые в Фолиант, который ждал их.

И вой Северена становился всё выше, наполненный яростью, наполненный ужасом, пока его собственная тьма обращалась против него, раздирая его изнутри и пытаясь вырваться из тела, которому когда-то подчинялась.

Северен бился, словно зверь, попавший в собственную ловушку, пока настой Ноктисса кипел в его венах. Его тени визжали, вырываясь из плоти, царапая воздух, словно змеи, лишившиеся своего хозяина. Его рёв заполнил весь зал, каждое слово было пропитано ядом и непокорностью.

Я с силой впечатал его в пол. Цепи из теней вырвались из моих рук, обвиваясь вокруг его запястий и лодыжек, с такой силой прижимая его к каменному алтарю, что он не мог пошевелиться. Они вплелись в круг из соли и костного мозга, который Лазарус вырезал на полу, и линии зашипели, запечатываясь. Круг один раз пульсировал — живой, голодный, удерживая его внутри.

— Держи его! — рявкнул Лазарус. Метки на его теле разгорались всё ярче, а его Фолиант уже был раскрыт у него в руках.

Со страниц потекли чернила, словно их разодрали невидимые когти. Одно за другим на них проступали слова, написанные почерком, древнее самого времени. Каждое из них дрожало от голода, заставлявшего меня сводить челюсти.

Шаг I:

Повелитель Теней должен быть отравлен, лишён своей власти. Сначала его должны ранить лепестки Ноктисса, только после этого его тени становятся уязвимыми.

Это уже было сделано. Он кричал, его тело извивалось, а чёрные спирали отчаянно боролись с моими путами.

Я затянул их ещё сильнее.

— На этот раз ты не сбежишь, старик.

Лазарус полоснул ножом по своей ладони, и кровь закапала на страницу. Пергамент зашипел, жадно впитывая её.

Шаг II:

Костный мозг. Соль. Кровь родни. Темница, высеченная из смерти.

Круг у наших ног вспыхнул, а соль загорелась красным там, где её коснулась его кровь. Северена скрутило в судорогах, и его крики раскололи воздух.

Шаг III:

Напиши его имя. Имя, данное при рождении. Своей собственной кровью.

Голос Лазаруса прогремел по всему залу, пока он дрожащей рукой выводил буквы на странице.

— Морграт Северен.

Тени пронзительно завизжали, отпрянув, словно само это имя поразило их. Истина. Погребённое имя было произнесено вслух.

Под ним Лазарус вывел слова, которых требовал Фолиант.

— Тенью, криком и спиралью я связываю тебя.

Тронный зал тяжело застонал, а воздух сгустился настолько, что казалось, будто в моих лёгких оказался камень. Стены запульсировали, пламя факелов затрепетало, и запах бойни и огня заполнил весь зал.

Северен забился, взревев. Его тьма начала схлопываться внутрь себя, царапая границы круга и отчаянно пытаясь вырваться из собственной темницы.

Шаг IV:

Тени требуют мучений. Боли. Подвергни пленника истязанию. Поднеси им агонию как пир.

Северен взревел, и его голос расколол весь зал.

— Да как вы смеете истязать меня?! Я ваш господин!

В ответ я хлестнул его по груди теневым кнутом. Удар рассёк воздух, разрывая плоть. Кровь зашипела, коснувшись круга из соли и костного мозга, обжигая всё, куда упала. Северен закричал — так глубоко, так надрывно, что даже мои тени пустились в пляс от восторга.

Голос Лазаруса поднялся над этим грохотом. Его тон стал оружием, а слова рассекали рёв, словно клинки.

— Костным мозгом, что питал тебя, кровью, что нарекла тебя,

— Спиралью теней и агонией, которую они требуют,

— Кровью и Фолиантом я связываю тебя.

Его голос эхом разносился по каменному залу, словно голос жреца, взывающего к богу, который больше не слушает.

Шаг V:

Когда Фолиант зашипит, прижми его к их груди. Позволь ему пить. Позволь ему пожрать.

Фолиант задрожал в руках Лазаруса. Его страницы зашипели, истекая тенью, которая извивалась, словно ставший плотью дым. Северена скрутило в судорогах, его тело билось в цепях, мышцы разрывались под кожей. Пламя факелов стало тусклым, их свет почернел, выбрасывая в воздух искры цвета крови.

Я ещё сильнее вжал его в алтарь, мои тени обвились вокруг его горла, прожигая мои собственные вены.

— Сейчас, Лазарус! — крикнул я. — Покончи с ним!

Лазарус с силой прижал Фолиант к груди Северена.

Последовавший звук не был человеческим — глубокий, пустой вой, словно сам камень начал кричать. Тени под моими руками забились в судорогах, пытаясь вырваться, извиваясь, словно змеи в огне. Тело Северена яростно содрогалось, его рёбра выпирали под кожей, словно когти. Ноктисс всё ещё прожигал его изнутри, яд пожирал его силу.

Его рёв треснул, словно раскалывающийся камень, но я наклонился ближе, и мой голос прорезал хаос.

— Где она? — прошипел я. Моё дыхание ударило ему в лицо, между нами стоял запах крови и пота. — Где моя мать? Где ты заточил её? Где её Фолиант Теней, чтобы я мог освободить её?

Северен тихо, влажно рассмеялся, захлёбываясь кровью. Его взгляд медленно повернулся ко мне — тёмный, блестящий от безумия.

— Твоя мать? — прохрипел он, и его голос сочился насмешкой. — Этого ты никогда не узнаешь.

Я ещё сильнее затянул цепи, ярость разрывала меня изнутри.

— Говори!

Его улыбка стала ещё шире — уродливая, зубы были залиты кровью.

— Ты ведь думаешь, что она была хорошей, не так ли? Доброй. Чистой. — Он закашлялся, и из его губ выплеснулся сгусток чёрной крови, а голос стал ядовитым. — Но ты понятия не имеешь, кем она была на самом деле. В твоих снах она может казаться спасением, сын мой, но она была дьяволом. Созданием жестокости. Куда хуже, чем когда-либо был я.

Он выплюнул ещё одну струю чёрной крови.

— Лучше оставить её там, где она находится. Лучше никогда больше её не видеть.

У меня скрутило желудок, ярость закипела внутри. Голос сорвался, когда я произнёс:

— Где. Она.

Тело Северена содрогалось в судорогах на алтаре, кровь полосами стекала по его коже, а глаза пылали безумием. Он оскалился, и его голос сорвался на шипение, царапавшее воздух, словно клинок, проведённый по камню.

— Я бросил её в Яму Теней, — прохрипел он. — Теперь это её темница. Если хочешь вернуть её — возвращайся туда. Снова сражайся с тенями. Прорывайся сквозь них, пока твоя плоть не начнёт слезать, а душа не расколется. Только тогда ты снова увидишь её… если её вообще стоит спасать.

Его смех пополз по залу — густой и жестокий.

И затем, даже пока его тело билось в судорогах, даже пока Ноктисс прожигал его изнутри, а цепи крепко удерживали его, Северен поднял голову. Его глаза светились, словно угли, догорающие в пепле.

— Я проклинаю вас обоих, — прошипел он, и его голос стал глубже, раскалываясь, поднимаясь из чёрной бездны его сердца. — За то, что вы сделали со мной. За то, что осмелились заточить меня. За то, что украли мой трон.

Его голос исказился, вобрав в себя гул бури, рождавшейся в самых недрах земли.

— Я не исчезну. Меня не забудут. Я буду жить внутри вас. Я останусь в ваших тенях, и вы никогда не освободитесь от меня.

Он перевёл взгляд на меня, его зубы алели сквозь кровь.

— Сальваторе, — выплюнул он, и моё имя стало ядом на его языке. — Я проклинаю тебя пустотой сердца. Всю свою жизнь ты будешь гнаться за любовью, но каждый раз, когда тебе покажется, что ты её обрёл, она будет рассыпаться у тебя в руках. Тебя будут предавать. Будут умирать рядом с тобой. Ты сможешь обладать ими, ломать их, укладывать в свою постель, но никто и никогда не полюбит тебя. На твоих губах всегда будет только вкус пепла. Твои прикосновения будут жечь, словно яд. Тебя будут ненавидеть даже тогда, когда ты будешь отчаянно молить о любви.

Его улыбка стала ещё шире, кровь хлынула изо рта.

— И это ещё не всё… Ты никогда не сможешь стать отцом. Твоя кровь оборвётся на тебе. Тени запомнят тебя никем — пустым именем, затерянным в пыли.

Воздух пошёл рябью. Тени вдоль стен отпрянули, словно обожжённые, зашипев, пока не скрылись в трещинах камня.

И тогда они заговорили у меня в голове — вязко и беспощадно.

— Когда Лорд Тени проклинает всем своим сердцем, это проклятие нельзя обратить вспять. Одно-единственное проклятие ещё можно распутать через жертву. Но проклятия, наложенные вместе, становятся цепями. Их нельзя разорвать. Ни тенью. Ни светом. Ничем.

Моё тело застыло, каждый мускул дрожал. Мне хотелось бросить ему вызов, закричать, вырвать эти слова из самого воздуха, но тени внутри меня довольно замурлыкали, насыщаясь и вплетая проклятие в мои кости.

Затем голова Северена медленно повернулась к Лазарусу. Его глаза были чёрными безднами. Голос прозвучал тихо, сдавленно, но каждое слово обрушивалось, словно железо.

— Лазарус. Мой сын. — Его тон был мягким, ядовитым. — Ты будешь жить рядом с семьёй, с детьми, с женщиной, которую, как тебе кажется, ты любишь. Они будут улыбаться, будут звать тебя по имени, будут наполнять твои объятия, и всё же ты не почувствуешь ничего. Пустота станет твоей вечной спутницей. Ты будешь хоронить своих детей, держать их на руках, пока они умирают, и их крики никогда не покинут тебя. Ты будешь строить, править, сражаться, но каждая победа будет отдавать пустотой. Каждая радость будет превращаться в скорбь. Я проклинаю тебя: твой род продолжится, но это будет род, обречённый на страдания. Боль станет твоим наследием. Агония — твоим наследством.

Лазарус пошатнулся. Его лицо напряглось, дыхание сорвалось. Я видел, как проклятие впивается в него, уже разрывая его изнутри.

Смех Северена стал хриплым, первобытным.

— И вместе… — взревел он, и его голос прогремел так громко, что содрогнулся сам круг. — Я проклинаю вас обоих. Вы будете возвышаться вместе, как бы сильно вы этого ни ненавидели. Вы падёте вместе, как бы ни пытались этому противиться. Вы умрёте вместе, бок о бок, захлёбываясь тенями друг друга. Даже смерть не сможет вас разлучить. Вот цепь, которую я оставляю вам.

Круг вспыхнул чёрным пламенем. Тени пронзительно завизжали, беспокойные, цепляясь за воздух, словно буря, пытающаяся вырваться из своей клетки.

Губы Северена растянулись в последней чудовищной улыбке. Его тело забилось в судорогах, схлопываясь внутрь себя, но его голос всё ещё звучал, разрывая зал, пока Фолиант начинал пожирать его.

— Однажды… — его смех превратился в раскат грома, полный презрения. — Однажды я восстану вновь. И когда это случится, я заберу обратно всё, что принадлежит мне.

Фолиант с грохотом захлопнулся, словно одновременно закрылась тысяча дверей.

Наступила тишина — огромная, тяжёлая, нечестивая, — целиком поглотившая зал.

Запах проклятий висел в воздухе — тяжёлый, въедливый, отвратительный. Слова Северена грызли меня изнутри, словно зазубренный прилив: лишённый любви. Бездетный. Пустой. Они обвились вокруг моих костей и отдавали вкусом железа.

Долгое время никто из нас не произносил ни слова. Мы стояли друг напротив друга — тени всё ещё извивались под нашей кожей, проклятия оплетали наши шеи, словно цепи. Двое мужчин, выкованных агонией, чьё братство сгорело дотла, оставив после себя нечто куда более странное и жёсткое.

Первым двинулся Лазарус. Его голос разрезал тишину — тонкий, рваный, пылающий жаром.

— Надеюсь, я больше никогда тебя не увижу, — выплюнул он. — Я ненавижу тебя. Презираю тебя. Всё это… каждое испытание, каждый крик, каждая смерть… всё произошло из-за тебя. Орин. Риан. Моя мать. Надеюсь, я больше никогда не увижу тебя ни в этой жизни, ни в любой другой.

Его слова стали ударом.

Они вонзились в меня.

Мои тени содрогнулись, словно сами почувствовали эту рану. На одно короткое мгновение что-то внутри меня дрогнуло, вспоминая, кем мы когда-то были.

А потом на моих губах появилась улыбка.

Холодная.

Чистая.

И лишённая всякого милосердия.

— Хорошо, — сказал я, позволяя теням скользнуть по моему языку. Вкус яда был сладок. — Потому что в следующий раз, когда наши пути пересекутся, Лазарус, я стану тем, от чего ты не сможешь убежать… Я стану твоим кошмаром. Я вырежу из твоей жизни всё, что ты любишь, одно за другим, пока ты наконец не поймёшь, что значит быть пустым. Я сожгу твой дом. Я задушу каждую радость, за которую ты цепляешься. Я сломаю твоих детей, разорву твоё счастье на части, одну за другой, пока твоё проклятие не покажется тебе милостью.

Улыбка, растянувшая моё лицо, уже не была человеческой; она была соткана из ран, голода и всего того, что Яма выковала во мне. Затем я отвернулся, и мой плащ из теней взметнулся, словно дым, а сигилы на моих руках поползли, пылая жаром. Каждый мой шаг гулко отдавался по камню, словно приговор. Зал оставался позади, становясь всё меньше; его дыхание, когда-то знакомое мне, растворялось во тьме.

Шёпот последовал за мной — сладкий, мерзкий, настойчивый: лишённый любви. Бездетный. Пустой. Я позволил ему проникнуть в меня. Позволил ему сковать меня. Я вплёл это проклятие в саму свою сущность и носил его, как доспех.

Для меня проклятия не были цепями.

Они были топливом.

И я поклялся — чёрный, как сигилы, что теперь покрывали мою кожу, — что однажды превзойду их всех. Однажды я предам этот мир огню, пока от имени Лазаруса не останется ничего, кроме пепла, а каждый, кто когда-либо улыбался ему, не захлебнётся моей тенью.