ГЛАВА 23

ЛАЗАРУС

Мир разорвался.

Одно мгновение мы захлёбывались шёпотом, пока тени разрывали наши вены, а в следующее нас швырнуло в помещение, пропахшее дымом и потом. Воздух обжигал лёгкие, тяжёлый от благовоний, чей аромат давно превратился в смрад гнили. Свет факелов цеплялся за стены, скользя по бархатным портьерам цвета засохшей крови. Запах духов, вина и металлический привкус цепей смешались в настолько густой духоте, что в ней можно было задохнуться.

Я тяжело рухнул на пол, так что кости загудели от удара, а рядом приземлился Сальваторе. Мой Фолиант всё ещё был крепко прижат к груди, и его тяжесть прожигала рёбра, словно клеймо. Внутри меня бушевала сила — необузданная, яростная, живая. Под моей кожей извивались тени, скользя по венам, словно только что пробудившиеся змеи. Они шипели, царапались, умоляли накормить их. Я пытался удержать их, но они сопротивлялись, жадные и голодные.

— Лазарус?..

Я поднял взгляд, и встретился с широко распахнутыми карими глазами Амары — глубокими, словно земля после дождя, наполненными такой скорбью, которой могли бы позавидовать даже боги.

Она была прикована к кровати Северена. Под ней спутались чёрные шёлковые простыни — разорванные и влажные. Железные кандалы впивались в её запястья и лодыжки, растирая кожу до крови там, где она пыталась вырваться. Платье висело на ней лохмотьями, открывая синяки на теле. Волосы разметались по подушке, словно тёмная река, прилипая к лицу, мокрому от слёз. По губе тянулась тонкая полоска крови, ярко выделявшаяся на бледной коже.

Вся эта комната была святилищем жестокости.

Стены окружали зеркала, отражая её со всех сторон. К столбикам кровати свисали кожаные ремни, с потолка покачивались цепи. На столике рядом были аккуратно разложены железные инструменты — отполированные, готовые к использованию. Каждый уголок этой комнаты был пропитан им — прихотями Северена, его жаждой.

— Амара!

Пока Сальваторе продолжал осматривать комнату, я рванулся вперёд, чувствуя, как ярость вспыхивает в моих венах. Тени откликнулись на неё, вспыхнув под кожей чёрным пламенем. Я обеими руками схватился за цепи и с такой силой дёрнул их, что кровать содрогнулась.

Она вздрогнула. Наши взгляды встретились — её глаза были широко распахнуты, полны ужаса, — а затем медленно опустились к моим рукам.

Когда она заговорила, её голос дрогнул.

— Лазарус… что с тобой произошло?

Я замер. Дыхание перехватило, когда я опустил взгляд.

Под моей кожей пульсировали чёрные спирали чернил — живые, извивающиеся, словно змеи, готовые к броску. Все мои шрамы исчезли. Каждый след от плети, каждый ожог, каждая рана, оставленная на мне во время испытаний, — всё было стёрто. Моя плоть вновь стала целой, перерождённой, гудящей от силы, которая мне не принадлежала.

Амара отпрянула. Цепи загремели, когда она попыталась отползти назад, а чёрный шёлк обвился вокруг её дрожащего тела. Её глаза расширились от ужаса, мерцая в свете факелов.

И именно тогда я понял.

Я больше не был тем человеком, который любил её в переулках, который делил с ней украденный хлеб под разбитыми фонарями, который обещал ей жизнь без голода. Тот человек сгорел в Яме.

Вся сила, бушевавшая внутри меня, ничего не значила, когда я смотрел на неё.

У меня сжалось горло, а слова с трудом прорывались наружу, царапая его до боли.

— Он… он надругался над тобой? Он причинил тебе боль?

Её тело задрожало в цепях, а слёзы быстро покатились по щекам. Она отчаянно замотала головой, и её голос прозвучал едва слышнее сломанного шёпота.

— Нет… нет, Лазарус. Не надругался. Я ослушалась его. Я сопротивлялась ему… и он наказал меня. Он приковал меня здесь.

Её слова разбились у меня в груди, словно стекло. Тени внутри меня ответили тихим шипением — жадным, голодным, жаждущим крови. Они хотели мести. Они хотели его.

— Во что ты превратился? — прошептала она.

Этот вопрос выпотрошил меня.

— Я стал Лордом Тени, — сказал я. Слова разрывали мне горло, хриплые, со вкусом крови. Этот титул не просто лёг на мои плечи — он вдавился в меня, тяжёлый, сокрушающий, заявляющий на меня свои права. И в тот миг, когда я произнёс его вслух, я почувствовал перемену. Сила услышала собственное имя.

Амара не отводила от меня взгляда, полного скорби, которая казалась древнее самой этой комнаты.

— Я знаю, — тихо прошептала она. — Ты стал таким же, каким был мой отец.

Я застыл.

— Твой… отец?

Она медленно кивнула, дрожа всем телом.

— Гарет Блэкмур, — сказала она, и её голос дрогнул. — Последний Лорд Тени, которого уничтожил Северен.

Её слова упали в меня, словно камни в неподвижную воду, и круги от них расходились всё шире, пока не превратились в волны.

— Я видела, как эта сила изменила его, — прошептала она. — Не сразу. Медленно. Тихо. Как смерть, расползающаяся под кожей.

Она умолкла. Дышала неглубоко, а её взгляд был расфокусирован, словно она смотрела не на меня, а на призрак человека, которого когда-то любила.

— Сначала она забрала всё хорошее, — едва слышно сказала она. — Тепло. Доброту. Его смех исчез, словно никогда ему и не принадлежал.

У неё сжалось горло. Она тяжело сглотнула, и голос задрожал.

— Потом… даже его любовь… начала причинять боль.

Её запястья дёрнулись в кандалах, железо ещё сильнее впилось в стёртую до крови кожу, но она продолжила.

— Внешне он всё ещё был моим отцом. Всё так же говорил его голосом, носил его лицо. Но внутри него уже было что-то другое. Что-то более холодное. Более голодное.

Эти слова повисли между нами.

— Оно разрушило нашу семью, — тихо сказала она. — Не яростью. Отсутствием. Молчанием. Всеми теми маленькими вещами, из-за которых он перестал быть нашим.

Её ресницы дрогнули. Слеза скользнула по щеке и беззвучно упала вниз.

— А когда от него уже ничего не осталось… когда последняя частица его исчезла во тьме… Северен не просто убил его. Он стёр его.

Слёзы текли по её лицу, поблёскивая в тусклом свете.

Следующие слова прозвучали тихо, переполненные яростью, которую она едва сдерживала.

— И теперь ты… — это слово она почти выплюнула. — Ты сам шагнул в ту же самую могилу. Думаешь, ты достаточно силён, чтобы не потерять себя. Думаешь, сможешь использовать эту силу ради чего-то благородного.

Она медленно покачала головой. В этом движении было что-то торжественное, словно крышка гроба медленно закрывалась.

— Но всё всегда заканчивается одинаково.

Я попытался заговорить — возразить ей, пообещать, что она ошибается, — но она перебила меня, и её скорбь превратилась во что-то острое, словно осколок стекла.

— Ты будешь ломать людей, Лазарус. Ты причинишь боль тем, кто любит тебя. Будешь убеждать себя, что это справедливо. Что это заслуженно. Что иначе нельзя. А потом… — её голос сорвался на шёпот. — Однажды ты посмотришь на свои руки и поймёшь, что кровь с них так и не смылась.

Воздух с дрожью вырвался из моих лёгких. Её слова ранили глубже любого клинка, потому что их произнёс единственный человек, который когда-то видел во мне человека.

Я потянулся к ней.

Она мгновенно отпрянула, вжавшись в разорванный шёлк. Цепи загремели. В этом звуке был страх.

И он что-то сломал внутри меня.

На одно короткое мгновение мне захотелось упасть перед ней на колени. Умолять. Поклясться, что я всё ещё тот человек, который когда-то делил последний кусок хлеба пополам и сначала отдавал его ей.

Но тени внутри меня зашевелились — живые, шепчущие, смеющиеся.

— Ты уже не он.

— Я не такой, как он, — произнёс я тихо, и слова вырывались из меня хрипло, будто раздирали горло. — Я никогда не стану Севереном. Что бы ни дала мне эта сила, чего бы она ни потребовала, я никогда не буду использовать её так, как использует он. Клянусь тебе, Амара. Клянусь.

Тени свернулись ещё плотнее, холодные и насмешливые.

Они мне не верили.

Но я должен был верить.

Потому что если я потеряю эту клятву, значит, я уже потерял её.

Я посмотрел на неё — на запястья, покрытые синяками, на руки, исполосованные железом, на дрожь её дыхания.

И что-то внутри меня треснуло.

— Не бойся, — прошептал я, хотя мой голос дрожал под тяжестью всего, через что нам пришлось пройти. — Это я. Я всё ещё я. Клянусь.

Но Амара лишь сильнее замотала головой, и слёзы покатились по её щекам быстрыми, судорожными дорожками. Она смотрела не мне в лицо.

Она смотрела на мои руки.

Её голос дрогнул.

— Твои руки… Лазарус… они светятся.

Я опустил взгляд.

Вены под моей кожей пульсировали чёрным, словно были живыми. Символы извивались, мерцали, менялись, ползли, словно змеи прямо под поверхностью кожи.

Цепи Амары снова загремели, когда она ещё сильнее вжалась в шёлковые простыни, а её дыхание участилось.

— Эта чернота… — прошептала она. — Она покрывает тебя целиком. Точно так же было у моего отца.

Она не сводила с меня взгляда. Её зрачки расширились и не моргали.

— Я помню эти узоры, — тихо сказала она, словно во сне. — Когда я была маленькой, я любила проводить по ним пальцами. Они извивались под его кожей, словно пролитые чернила, которые никогда не высыхали. Тогда они казались мне красивыми. Он никогда не говорил, что это такое. Он просто улыбался, закрывал глаза и позволял мне гладить их, будто в них не было ничего опасного.

Наступившая тишина не была пустой.

Она была тяжёлой, удушающей, наполненной призраками всего, к чему мы уже никогда не сможем вернуться.

И, стоя перед ней с руками, пылающими теми же проклятыми метками, что когда-то уничтожили её отца, я наконец понял выражение её глаз.

Она больше боялась не Северена.

Она боялась меня.

Её взгляд снова опустился на мои руки, на узоры, извивавшиеся под моей кожей — медленно, размеренно, по-змеиному. Метки пульсировали, словно дышали вместе со мной, словно знали, что она наблюдает за ними.

— Но теперь я знаю, — прошептала она, и её голос был тихим и дрожащим.

— Они означали, что тени будут слушаться его. Они означали, что он сможет повелевать ими.

У неё дрогнуло горло, и слова с трудом сорвались с губ, царапая их на каждом звуке.

— И когда он кормил их… когда отдавал им то, чего они хотели…

Она подняла взгляд. Слёзы дрожали на её ресницах, но так и не падали.

— Они творили ужасные вещи.

Я посмотрел на собственную кожу. Узоры под ней жили своей жизнью, пульсируя в такт каждому удару сердца. Чудовище, высеченное в моей плоти. Проклятие, запечатлённое в каждом движении.

Я заставил себя вновь встретиться с ней взглядом. Грудь ныла, а горло жгли слова, которые поднимались наружу, словно осколки стекла.

— Я обещаю тебе, любовь моя, — сказал я. — Я всё ещё Лазарус. Мужчина, который любит тебя до самой смерти… и даже после неё.

Её губы приоткрылись, дрожа под тяжестью всего, что она не могла произнести.

Но страх заставил её молчать.

Когда я протянул руку, когда мои пальцы коснулись её щеки, она вздрогнула.

Лишь на мгновение.

Но этого оказалось достаточно.

Что-то внутри меня раскололось.

Человек, которого она любила, теперь был пронизан тенями, его кожа жила под чёрными узорами, а душа стала неузнаваемой.

Теперь я был таким же, как её отец.

Во мне поднялась ярость — острая, бесконечная. Она ревела у меня в груди, переплетаясь со скорбью, пока они не стали одним и тем же неразличимым чудовищем.

Тени внутри меня довольно зашипели. Они почувствовали вкус моей ярости. Они питались ею, шепча моё имя и подталкивая меня вперёд.

Я повернулся к железу, впивавшемуся в её запястья, к распускавшимся багровым синякам и стёртой до крови коже, и обхватил звенья руками.

Цепи застонали под моей хваткой.

С силой, которая теперь текла во мне, они не представляли собой ничего.

Цепи завизжали, сгибаясь под моими руками, и лопнули, словно хрупкие кости.

Осколки железа разлетелись по бархатному полу, а их звонкое эхо рассекло комнату.

Амара ахнула — слишком тихий звук для такого разрушения, — пока я срывал кандалы с её лодыжек. Металл рассыпался у меня в руках, обжигая ладони своим жаром.

Она была свободна.

Я поймал её прежде, чем она успела убежать. Притянул к себе, к пустоте в моей груди, где когда-то она помещалась так естественно, как дыхание. Но она застыла, неподвижная и хрупкая, словно стекло, её сердце бешено колотилось о моё, а тело дрожало от страха. Моё прикосновение обжигало её.

— Амара, — прохрипел я, и мой голос разрывался между любовью и яростью. — Я уничтожу Северена за то, что он сделал.

И прежде чем разум успел остановить меня, я поцеловал её.

Мир раскололся.

Сначала её губы были холодными — неподвижными, дрожащими, — а затем смягчились, затрепетав под моими. На одно мгновение она поддалась. Но тени внутри меня почувствовали это — открывшуюся брешь — и хлынули вверх, словно прилив чёрного пламени.

Поцелуй стал глубже, превратившись в нечто дикое. Я прижался сильнее, завладевая её губами с голодом, который больше не принадлежал мне. Тени текли сквозь меня, сквозь пространство между нами, пробуя на вкус её страх, её скорбь, её тепло. Они питались.

Соль её слёз смешалась с её вкусом. Под всем этим я чувствовал железо, дым и что-то сладкое, умирающее.

На один вдох она ответила на мой поцелуй. Отчаянно. Словно пыталась вернуть то, что мы потеряли.

А затем всё изменилось.

Желание ударило, словно нож.

Оно не было нежным. Оно было жестоким. Расплавленным. Тем голодом, который не ласкает, а терзает. Оно затопило меня, воспламенило мои вены и за одно биение сердца превратило любовь в погибель.

Мои пальцы вплелись в её волосы, притягивая её ещё ближе. Между нашими губами зашипели тени, чёрные щупальца затрепетали у её кожи. Я чувствовал, как они движутся внутри меня, подталкивая меня вперёд, нашёптывая, что она — тепло, что она — жизнь, что она — пища.

Она тихо всхлипнула, и этот звук расколол во мне что-то человеческое. Её пальцы слабо упёрлись мне в грудь, умоляя остановиться, но сквозь рёв в моей голове я едва различал эту мольбу.

На одно мгновение я перестал понимать, чего хочу сильнее — любить её или поглотить.

Тени извивались под моей кожей, довольно шипя, а их шёпот разрастался в лихорадочный хор. Я чувствовал это. Её поцелуй был не просто прикосновением губ и дыханием. Он был пищей. Он был силой. Каждый её судорожный вдох в мои губы наполнял меня, пока я не опьянел ею. Каждое прикосновение её языка прожигало метки, высеченные на моём теле, заставляя их вспыхивать.

Я ещё крепче прижал её к себе: одна рука запуталась в её волосах, другая скользнула вниз по её спине и сжала её бёдра. Она выгнулась навстречу мне, её мягкое тело прижалось к моему, напряжённому, и стон, сорвавшийся с её губ, расколол меня изнутри. Я жадно поглотил этот звук, проглотив его так, словно он принадлежал только мне.

Татуировки извивались под моей кожей, светились, пылали, скручивались, словно змеи, при каждой дрожи её тела. Тени пировали, обезумев от восторга, подталкивая меня ещё дальше.

Возьми больше.

И, боги, я хотел.

Её губы пылали на моих, горячие, яростные, оставляющие синяки, а ногти впивались мне в плечи. Она цеплялась за меня так, словно сама не могла решить, оттолкнуть меня или позволить мне погубить её. Эта мука лишь сильнее разжигала меня, подталкивая к краю чего-то огромного и разрушительного.

Я прервал поцелуй лишь затем, чтобы провести губами по её челюсти, вниз по тонкой линии её шеи. Под моими губами бешено бился её пульс — быстрый, дикий. Я едва коснулся её кожи зубами не для того, чтобы причинить боль, а лишь чтобы почувствовать, как она вздрогнет, и её вскрик пронёсся по комнате. Её тело содрогнулось, ещё сильнее прижимаясь ко мне, отдавая мне своё тепло, свой страх, свою потребность.

— Лазарус… — выдохнула она, её голос сорвался, но вместо того чтобы оттолкнуть меня, её пальцы запутались в моих волосах, притягивая меня ближе, удерживая рядом с собой.

Я зарычал ей в кожу — хрипло, нечеловечески, и тени зашипели в унисон со мной. Мои зубы скользнули по впадине у основания её шеи, прежде чем я снова завладел её губами — жёстче, глубже, — словно мог поглотить её целиком, втянуть в себя каждый её вдох, каждую каплю её души.

Когда я наконец оторвался от неё, тяжело дыша, её вкус всё ещё оставался у меня на языке — соль, огонь, слёзы и что-то пьяняще принадлежащее только ей. Моё тело дрожало от этого вкуса, кожа пылала, пока метки извивались под ней, а тени внутри меня довольно мурлыкали в мрачном удовлетворении.

Амара пошатнулась и сделала шаг назад. Её губы припухли, щёки пылали румянцем, а широко распахнутые глаза были полны ужаса, когда её взгляд скользнул к чёрным спиралям, пылавшим под моей кожей. Она смотрела на меня так, словно уже не могла понять, остался ли ещё здесь мужчина, которого она любила, или же меня уже не стало.

— Скажи мне… где Северен?

Мой голос прозвучал тихо, прокатившись по комнате глубокой вибрацией, и в этом звуке уже было нечто, что принадлежало не только мне.

Дыхание Амары сбилось. Она отвела взгляд, словно встреча с моими глазами могла разорвать её на части. Когда она наконец заговорила, её голос был резким, горьким, сдавленным от отвращения.

— В тронном зале, — сказала она. — Пытает пленников. Рабов. Тех, кого готовят к жертвоприношению.

Она покачала головой — едва заметно.

— Всё гораздо хуже, чем ты можешь себе представить.

Я обернулся — и увидел, что Сальваторе наблюдает за мной.

Он стоял неподвижно, крепко прижимая к груди свой Фолиант, так сильно, что костяшки пальцев побелели. Его лицо было словно высечено из камня, но глаза выдавали его — пылающие, полные ревности, грозовые. Он видел поцелуй. Видел, как Амара дрожала в моих объятиях. Он почувствовал, как тени всколыхнулись в тот миг, когда наши губы встретились, почувствовал силу, вспыхнувшую между нами.

И он ненавидел меня за это.

Шёпот в моей голове довольно зашипел.

— Он завидует тебе. Он презирает тебя. Ему никогда не испытать того, что есть у тебя.

Их голоса просачивались в мой разум, словно дым. Я не обращал на них внимания, хотя их правда оставляла на языке горький привкус.

— Значит, здесь наши пути расходятся, — сказал я, и мои слова прозвучали грубо, ломаясь, словно камень под тяжестью. — Мы с Амарой останемся здесь — в его логове — и найдём цветок Ноктисс. А ты пройдёшь через тюрьму. Освободи пленников. Выведи их отсюда, пока он снова не начал ими питаться.

Челюсть Сальваторе напряглась. Его пальцы стиснули Фолиант так сильно, что вены на руках вспыхнули чёрным. Его молчание было бурей, которую он едва сдерживал. Его взгляд задержался на мне на одно мгновение дольше, чем следовало, — тлеющий, наполненный чем-то ещё более тёмным, чем ненависть.

Наконец он кивнул.

Один раз.

Коротко.

Сдержанно.

— Когда закончишь, — сказал я, — встретимся у дверей его тронного зала. Там всё закончится. Там мы уничтожим его. Вместе.

Он ничего не ответил. Лишь развернулся, его плечи были напряжены, а его молчание звучало громче любого проклятия. Его шаги растворились во тьме, поглощённые тенями.

Когда я снова посмотрел на Амару, она всё ещё не сводила с меня глаз. Её широко распахнутые, настороженные глаза, полные призраков того, во что я превратился, отражали сияние чёрных спиралей под моей кожей.

Мне хотелось прикоснуться к ней. Доказать, что я всё ещё тот человек, которому она когда-то доверяла, тот, кто делил с ней последний кусок хлеба в темноте. Но времени на нежность не осталось.

Осталась лишь одна цель.

Месть.

— Мы ищем цветок, — сказал я, заставляя свой голос звучать ровно, хотя тени внутри меня извивались, словно огонь под моей кожей. — Его лепестки чёрные с серебристыми прожилками. Они мерцают… будто он живой. Он находится под стеклянным колпаком.

Амара не колебалась. Дыхание у неё всё ещё было неровным, но она встретилась со мной взглядом.

— Я знаю, Лазарус, — быстро сказала она. — Я уже видела его раньше. Я точно знаю, что мы ищем.

Вместе мы начали осматривать комнату.

Комната наслаждений была настоящим собором порока. Бархатные портьеры скрывали стены, но их складки были покрыты отпечатками ладоней, а тёмные пятна блестели в свете факелов, словно старая кровь, которая отказывалась высыхать. Вдоль стен стояли низкие столики, заставленные кубками, наполовину наполненными чёрным напитком; края некоторых были испачканы красным, а на металле остались следы зубов. Блюда с фруктами превратились в гниющую массу, их сладкий аромат давно сменился смрадом, над которым роились мухи, поблёскивая в полумраке, словно драгоценные камни.

В центре стояла кровать — огромная, непристойная, укрытая шёлком, покрытым пятнами, въевшимися так глубоко, что их уже невозможно было отстирать. К каждому резному столбику были прикручены кандалы, а их цепи были достаточно длинными, чтобы обещать милосердие, но никогда — свободу. Над кроватью, свисая с железных балок под потолком, висели бархатные и кожаные ремни — одни были разорваны, другие затвердели от засохшего пота и долгого использования.

Зеркала покрывали стены, бесконечно отражая свет и каждое движение. Но лица, смотревшие на нас в ответ, были не нашими. Их губы изгибались в улыбке, когда наши оставались неподвижны. Их глаза светились красным, словно само стекло помнило жестокости, свидетелем которых стало, и жаждало увидеть их вновь.

В потрескавшихся жаровнях всё ещё тлели благовония, их дым был густым и приторным, пропитанным чем-то горьким — сладкие духи, превратившиеся в смрад, с примесью запаха обугленной плоти. На резных полках у дальней стены стояли сосуды с маслами и бальзамами. Когда-то их содержимое благоухало, но теперь запах прокис, превратившись в тяжёлую смесь мускуса и железа. Стекло было заляпано, надписи на этикетках давно растворились, а жидкости внутри были тёмными, как кровь и смола.

Рядом лежали плети, аккуратно свёрнутые с почти ритуальной точностью, их кончики поблёскивали крошечными шипами, созданными, чтобы причинять одновременно боль и наслаждение. Между ними в беспорядке лежали маски с вырезанными на них гротескными улыбками, молчаливо ожидая своего часа — лица без тепла, без глаз, ожидающие, когда их снова наденут.

Воздух казался живым.

Тяжёлым.

Наблюдающим.

Даже факелы словно дрожали, будто сама комната понимала, что нам здесь не место, и боялась того, что мы можем найти.

С высокого сводчатого потолка свисали клетки, слишком тесные, чтобы в них можно было стоять. Их железные прутья были покрыты ржавчиной и грязью. Дверцы распахнулись настежь, словно тела, когда-то запертые внутри, высыпались наружу и исчезли среди шёлковых простыней кровати внизу. У дальней стены, наполовину скрытые тяжёлыми от пыли и запаха духов портьерами, стояли шкафы с узкими выдвижными ящиками. Некоторые были приоткрыты, позволяя увидеть, что в них хранилось: складки чёрного шёлка, свёрнутую кожу, клинки, поблёскивавшие в тусклом свете, словно зубы.

Это была не просто комната пыток. Это было наслаждение, превращённое в осквернение, удовольствие, заточенное в оружие. Каждая поверхность здесь пахла им. Каждый предмет был пропитан тем же голодом, который создал это место.

Это была не спальня.

Это был храм.

Святилище порока Северена.

Я принялся крушить его, словно ураган. Сундуки переворачивались. Ящики выдёргивались. Дверцы шкафов распахивались настежь, а их содержимое высыпалось наружу — шёлк, костяные амулеты, серебряные крюки и цепи. Реликвии его безумия с грохотом падали на пол и разлетались по комнате. Пыль и благовония сгущали воздух, забивая лёгкие, пока мне почти не стало нечем дышать.

Но цветка здесь не было.

И чем дольше я искал, тем громче становился шёпот.

Он просачивался в трещины моего сознания — сначала тихий, вкрадчивый, почти ласковый, а затем всё ближе, вплетаясь в стук моего сердца.

— Открой нас. Спроси. И мы ответим.

Я замер.

Фолиант обжигал мне ладонь, пульсируя. Его кожаный переплёт бился под моими пальцами, шепча прямо моей коже.

— Открой нас, Лазарус. Спроси — и мы дадим тебе то, что ты ищешь.

Я так сильно сжал Фолиант, что костяшки пальцев побелели. Дыхание стало коротким, рваным.

— Нет.

Это слово вырвалось из меня, словно открытая рана.

— У тебя заканчивается время, — зашипели тени, их голоса обвивались вокруг моего разума, словно тысяча змей. — Северен может вернуться в любой момент. Каждый вдох, который ты тратишь впустую, приближает твою гибель. Открой нас. Спроси. Мы покажем.

Я яростно замотал головой, выдавливая это слово сквозь стиснутые зубы.

— Нет.

— Открой нас.

Их голоса навалились ещё сильнее, ударяя по моим костям, заполняя весь мой череп, пока не стало казаться, что они бьются в такт моему сердцу. Моя грудь тяжело вздымалась. Руки дрожали. Моя воля трещала под тяжестью их голода.

Наконец, глухо выругавшись, я сдался. Я рухнул на колени, прижимая Фолиант к себе, словно живое существо, ощущая, как его пульс отдаётся в моих ладонях.

— Покажи мне, — прошептал я, и слова царапали горло до боли. — Покажи мне, где находится цветок Ноктисс.

Тени довольно замурлыкали, торжествуя, их смех был тихим и сладким, как яд.

— Цена должна быть уплачена. Ничто не даётся даром. Накорми нас, и мы ответим.

У меня кровь застыла в жилах.

— Цена?

— Да.

Их хор стал глубже, отдаваясь вибрацией в моих рёбрах.

— Боль. Желание. Агония. Страх. Мы питаемся всем этим. Дай нам что-нибудь, и мы покажем тебе.

У меня скрутило желудок.

— За чей счёт?

— Амара прямо здесь.

Эти слова пронзили меня, словно ледяной клинок.

Она быстро двигалась по комнате, продолжая поиски: выдвигала ящики, отбрасывала в сторону шёлковые ткани. На её лице застыла решимость, хотя руки заметно дрожали.

Голоса теней становились всё громче, всё ближе, шепча прямо мне на ухо, просачиваясь в мои мысли, словно дым.

— Используй её так же, как целовал. Так же, как касался её. Накорми нас её болью, её страхом, её желанием. Дай нам что-нибудь, Лазарус, — и мы дадим тебе всё.

Желчь обожгла мне горло. Я попятился назад, а Фолиант задрожал у меня в руках. Метки под моей кожей яростно запульсировали, словно ожили.

— Накорми нас, — зашипели они, сотни ртов заговорили как один. — Накорми нас, и весь мир откроется перед тобой.

Я замотал головой, сжимая Фолиант так сильно, что ногти прорвали кожу и впились в кожаный переплёт. Кровь размазалась по его поверхности — тёмная по ещё более тёмному.

— Нет… — хрипло выдохнул я. — Только не она. Никогда не она.

В ответ раздался их смех — низкий, беспощадный, прокатившийся по комнате, словно грохот тысячи глоток.

— Ты это сделаешь. Ты должен. Иначе у тебя не будет ничего.

Пульс бешено стучал в висках. Шёпот становился всё ближе, нарастая до тех пор, пока мне не показалось, что череп вот-вот расколется. Этот шум больше не жил только в моей голове — он был в моей крови, в моём дыхании, в ритме моего сердца.

Амара обернулась.

Наши взгляды встретились, и на одно мгновение весь остальной мир перестал существовать. Вид её — живой, дышащей, дрожащей рядом со мной — разбил последние остатки моего самообладания.

Прежде чем я успел подумать, прежде чем смог себя остановить, я преодолел разделявшее нас расстояние. Мои руки схватили её за плечи, резко притягивая к себе. Она ахнула — коротко, удивлённо, этот звук был наполовину вдохом, наполовину молитвой, — но я прижался губами к её губам прежде, чем она успела произнести хоть слово.

Её губы дрогнули под моими, а затем приоткрылись. Первый вдох, который мы разделили, был отчаянным и прерывистым. Тени внутри меня взметнулись, взвыв от наслаждения.

Моя кожа засветилась изнутри. Татуировки запульсировали, чёрное пламя извивалось под кожей, расползаясь по рукам живыми спиралями. Каждая метка вспыхнула, словно змеи, пробудившиеся и ожившие от долгого сна.

Тени довольно зашипели, их голоса слились в моей голове в хор экстаза. Они жадно питались, пожирая жар её губ, лихорадочный ритм её пульса, хрупкое человеческое биение её жизни, прижатой к моей.

И, боги, простите меня…

Я позволил им.

Я чувствовал, как их голод скользит сквозь меня, словно тысяча тёмных языков пьёт из пространства между её сердцебиением и моим. Воздух вокруг нас задрожал, и комната словно начала сжиматься. Зеркала мерцали, отражая наши искажённые силуэты — переплетённые тела, ореолы чёрного пламени, лижущие нашу кожу.

Амара этого не видела.

Она не могла.

Её пальцы царапали мою грудь, притягивая меня ещё ближе, её тело дрожало от желания и страха. Она растворилась в поцелуе — отчаянная, цепляющаяся за меня так, словно боялась, что я исчезну, стоит ей отпустить.

Она не видела, как метки поднимаются всё выше по моей коже.

Она не слышала, как тени довольно мурлычут внутри меня, шепча её имя, пока питаются всем, чем мы были.

— Я люблю тебя, — прошептал я, и эти слова обжигали меня, вырываясь наружу. — Не только в этой жизни, но и в каждой, которую мне ещё предстоит прожить, и в каждой, на которую я буду обречён. Ты — биение, которое не даёт мне окончательно упасть во тьму.

Эти слова вырвались из меня, словно кровь, — потому что это было всё, что у меня ещё осталось.

Яма содрала с меня всё до последнего, выпотрошила меня, пожрала всё, что когда-то делало меня человеком.

Я больше ничего не чувствовал.

Ни радости. Ни доброты. Ни стыда. Ни страха.

Всё превратилось в пепел.

Кроме неё.

Единственного, что тени не смогли пожрать.

Истинной любви.

Она тихо застонала у моих губ, слёзы текли по её щекам, пока она цеплялась за меня. Её тело дрожало от страха и тоски, но её губы отвечали моим — отчаянно, живо. На одно мгновение она стала единственным биением, которое я ещё ощущал.

Тени довольно зашипели внутри меня, мурлыча, словно насытившиеся звери.

Они получили то, чего хотели.

Я оторвался от её губ прежде, чем она успела увидеть правду, пылавшую под моей кожей. Грудь тяжело вздымалась, лёгкие словно раздирало изнутри. Тени извивались во мне, оплетая рёбра, опьянённые её поцелуем.

Глаза Амары были широко распахнуты, затуманены, блестели от слёз. Она снова потянулась ко мне, но я осторожно перехватил её запястья, заставляя свой голос звучать ровно, несмотря на хаос внутри.

— Продолжай искать, — сказал я. — Здесь должно быть что-то. Какая-то зацепка. Какой-то след.

Она кивнула — дрожащая, раскрасневшаяся, с неровным дыханием. Всё ещё не в силах унять дрожь, она снова повернулась к полкам, перебирая сосуды и открывая сундуки.

Я пошатнулся, крепче прижимая Фолиант к рёбрам. Костяшки моих пальцев побелели. Тени внутри меня торжествовали.

— Под кроватью. В камне. Прижми к нему ладонь — и он откроется.

Шёпот скользнул сквозь меня, словно шёлк, скрывавший лезвия.

У меня перехватило дыхание. Я не колебался.

Пересекая комнату, я опустился на колени возле кровати — огромной, укрытой чёрным шёлком, шелестевшим, словно сухая листва. С её резных столбиков свисали кандалы, а тяжёлые бархатные покрывала густыми складками лежали на полу. Воздух здесь был тяжёлым, удушающим, пропитанным благовониями, потом и смрадом всего, что он здесь творил.

Сначала камень подо мной казался цельным. Гладким. Нетронутым. Но чем сильнее тени давили на меня, тем яснее открывалась истина — слабое, едва заметное мерцание, тонкий шов, который могла увидеть только тьма.

Я положил ладонь на камень.

Под моим прикосновением плита запульсировала, словно живая плоть.

С глубоким, тяжёлым скрежетом она сдвинулась с места. Сверху пластами осыпалась пыль. Пол раскрылся, образовав широкую щель, из которой хлынул горячий воздух, похожий на дыхание чего-то пробуждающегося.

И там — в колыбели тьмы — свет факелов упал на него.

Цветок Ноктисс.

Его лепестки были черны, как сама ночь, а под их поверхностью пульсировали серебристые прожилки. Цветок светился изнутри — живой и непокорённый, и его сияние жгло тени, которые отпрянули от его присутствия.

Тени всколыхнулись, их голоса впивались мне в череп, словно крючья, протаскиваемые сквозь плоть.

— Ноктисс не должен коснуться тебя, Лазарус. Не открывай его. Не вдыхай его. Не позволяй ему коснуться твоей кожи. Иначе ты будешь уничтожен. Отдай его Амаре. Лепестки должна сорвать она. Сорви лишь несколько. Быстро завари их. Этого настоя будет достаточно. Заставьте его выпить. Или вылейте его на него. Неважно, как он попадёт на его кожу, — он лишит его силы.

Я дышал неглубоко, прерывисто. Руки дрожали, когда я поднял стеклянный колпак. Даже сквозь стекло цветок пульсировал — живой, разумный, дышащий в одном ритме с этой комнатой. Воздух вокруг него дрожал, густой от безмолвного ужаса.

И он был здесь не один.

Вокруг его постамента стояли десятки флаконов, их содержимое мерцало в свете факелов — масла, порошки и жидкости, запечатанные в хрустале и воске. Каждый из них едва заметно, ритмично пульсировал, словно в них были заключены чьи-то сердцебиения. Золотые6 черные и серебристые тона извивались за стеклом, пленённые и голодные. От этого зрелища меня затошнило.

— Что это? — выдохнул я, не в силах отвести взгляд.

Тени зашипели в ответ, их голоса были низкими и сочились отвращением.

— Вот что он делал со своими жертвами. Он заставлял их проглатывать цветок. Наблюдал, как они задыхаются. Наблюдал, как они растворяются — кожа, кости, душа. А затем разливал по флаконам то, что от них оставалось. Их гибель. Их агонию. Их крики, навеки запечатанные в стекле.

Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Горячая желчь подступила к горлу.

— Он сохранил их, — прошептал я. — Не как оружие. Не как инструменты. А как трофеи сотворённого им ужаса.

Я глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в груди.

— Амара, — позвал я, и мой голос прозвучал хрипло, опустошённо. — Я нашёл цветок.

Она отвернулась от полки, заставленной банками, и быстро подошла ко мне. Её глаза широко раскрылись, когда я поднял колпак к свету.

Внутри медленно раскрывался Ноктисс — его лепестки были черны, словно сама пустота, а по ним текло расплавленное серебро. Он двигался, будто был живым, то сворачиваясь, то снова распускаясь в ритме какого-то древнего, скрытого пульса. Свет, который он излучал, был призрачным — скорее отсутствием света, чем самим светом.

У Амары перехватило дыхание. На одно короткое мгновение восхищение словно смягчило следы побоев на её лице.

— Он… прекрасен, — прошептала она.

У меня сжалось в груди. Прекрасен. Да. И смертоносен. Та красота, перед которой хочется преклониться, прежде чем она уничтожит тебя.

— Мне нужно, чтобы ты приготовила из него настой, — сказал я, заставляя свой голос звучать ровно. — Крепкий чай — всего несколько лепестков. Этого будет достаточно.

— Я знаю, как это сделать, — быстро ответила она. Но затем её взгляд потемнел. — Только не здесь. Мне нужно приготовить его в моей комнате целительницы.

— Нет.

Это слово вырвалось из меня, словно треснувший камень.

— Слишком опасно переносить его. Северен может вернуться в любой момент.

Она заколебалась, а затем медленно подняла руку и указала наверх.

Я проследил за её взглядом.

Высоко над нами, наполовину скрытая бархатным балдахином, в потолке виднелась узкая шахта. Отверстие насквозь прорезало камень, его неровные края выдыхали холодный сквозняк, пахнущий гнилью и старыми благовониями.

Когда она заговорила, её голос дрогнул от ярости и стыда.

— Именно так он меня и поймал, — прошептала она. — Я следила за ним через это отверстие — из своей комнаты. После того как стражники увели тебя и Сальваторе, я вернулась. Я хотела найти Фолиант моего отца и освободить его. Поэтому я спустилась по этому проходу и спряталась в его покоях.

У неё сжалось горло, и взгляд опустился на каменный пол.

— Я думала, что если буду искать достаточно долго, то смогу его найти, — сказала она тихим, дрожащим голосом. — Но потом Северен нашёл меня. Он приковал меня к своей кровати. А когда я ослушалась его… когда попыталась сопротивляться… тогда он избил меня.

Её голос дрожал, но она не отвела взгляда. Несмотря на сбившееся дыхание, она смотрела мне прямо в глаза.

— Через этот проход, — сказала она, указывая наверх, — я смогу забраться обратно и закончить всё там, где это будет безопасно.

Тени зашевелились под моей кожей, извиваясь, словно змеи, пробудившиеся в глубокой яме. Я сжал кулаки так сильно, что вены потемнели, а спирали под моей плотью запылали от беспокойства.

— Я сказал нет, Амара, — хрипло произнёс я. — Это слишком опасно.

Она подошла ближе. Всё её тело дрожало, но подбородок оставался высоко поднятым.

— Лазарус, — сказала она, и в её голосе полыхал огонь. — Помоги мне подняться. Ты продолжишь искать, что ещё он здесь спрятал, а я приготовлю настой. Только так мы сможем покончить с ним.

Её уверенность пронзила меня, словно клинок. Я снова посмотрел на рваное отверстие над нами, на тьму, прилипшую к его краям, словно сам камень помнил, как она проходила здесь.

Наконец я тяжело, хрипло выдохнул. Положил руки ей на талию, удерживая её.

— Хорошо, — пробормотал я. — Но если хоть что-то случится… если я услышу твой крик…

— Ты придёшь, — тихо закончила она за меня. Её ладонь коснулась моей щеки — легко, мимолётно, хрупко, неся в себе тепло жизни посреди этого холодного места. — Я знаю.

Я один раз кивнул. Она прижала стеклянный колпак к груди обеими руками — осторожно, почти благоговейно. Мои ладони крепче сомкнулись на её талии. Её тело напряглось, но она не отпрянула. Она подняла подбородок, и на одно мгновение страх в её глазах уступил место вызову.

— Держи крепче, — прошептала она.

Я согнул колени, упираясь ногами в почерневший от крови камень, и поднял её вверх.

Она крепче прижала к себе стеклянный колпак, её горячее дыхание коснулось моей шеи. Рваный край её льняной одежды скользнул по моей руке — грубо, легко, по-настоящему. На одно мгновение я почувствовал, как её пульс бешено бьётся рядом с моим — лихорадочный и человеческий.

— Выше, — попросила она, её голос был неровным, но уверенным.

Я поднял её выше. Мои руки напряглись, мышцы натянулись до предела, а тело наполнилось жаром. Тени внутри меня зашевелились, шепча своё довольство — тихо, по-змеиному, коварно. Они наслаждались нашей близостью, каждым вдохом между нами, каждым случайным прикосновением её тела к моему, превращая их в тихое разрушение.

Амара потянулась вверх. Сверху посыпалась пыль — горькая, сухая, — оседая в её волосах и на моих плечах, словно пепел от сгоревшего жертвоприношения. Свет пламени озарил её лицо, когда она подтянулась к рваному краю прохода. На её лице одновременно читались страх и решимость. В это краткое мгновение она казалась неземной — существом, застывшим между смертным и божественным.

— Я быстро, — прошептала она.

И исчезла, целиком поглощённая чернотой наверху.

Наступившая тишина навалилась, словно погребальный саван. Даже факелы будто стали гореть слабее, их пламя съёжилось, словно в благоговении… или страхе.

Я снова повернулся к тайнику. Стоявшие внутри флаконы мерцали, серебро и золото извивались сквозь чёрную жидкость, словно змеи, запертые в стекле. Я отодвинул их в сторону, и моя рука коснулась чего-то кожаного и тяжёлого.

Я вытащил находку наружу.

Это был Фолиант.

Такого же размера и веса, как мой, переплетённый в чёрную кожу, пульсировавшую под моими пальцами. По моей ладони разлилось тепло — противоестественное, размеренное, словно он дышал. По обложке мерцали символы, глубоко и неровно выжженные, будто их оставило само пламя.

И тогда я увидел слова, выжженные так глубоко, что казалось, будто из них сочится сама тьма — Повелительница Теней

А ниже — Марианна Лориан.

У меня перехватило дыхание.

Мать Сальваторе.

Её Фолиант Теней.

Её темница.

Фолиант пульсировал у меня в ладони — слабым, сбивчивым сердцебиением, трепетавшим под кожаным переплётом. Воздух вокруг него стал холоднее, густым от тишины, которая казалась живой.

А затем раздался голос.

— Кто держит меня?

Он заполнил мой череп, хрупкий, дрожащий от вековых мучений. Это было не эхо — это был крик. Мольба.

— Лазарус, — ответил я. Мой голос звучал ровно, спокойно, хотя грудь словно выскребли до пустоты.

Пульс участился.

— Пожалуйста… отдай мою книгу моему сыну, — прошептала Марианна Лориан. Её голос был таким хрупким, что рассыпался у меня в голове, словно разбитое стекло. — Пожалуйста, Лазарус. Отдай её Сальваторе. Он освободит меня. Я хочу увидеть его, почувствовать его, услышать его. Меня отняли у него в тот миг, когда он родился. Меня лишили моего ребёнка. Пожалуйста… отдай мою книгу моему сыну.

Её слова впились в меня, словно когти. Но не жалостью. Не скорбью.

Яростью.

Я почувствовал, как она поднимается внутри меня.

Я вспомнил, с чего всё началось.

Тюрьма. Цепи. Испытания.

Всё это — из-за Сальваторе.

Амара тоже оказалась втянута в этот ад из-за него. Её схватили за то, что она помогла мне, избили, приковали в покоях Северена, заставили истекать кровью за грех, которого она никогда не совершала.

Ничего этого — ничего — не случилось бы, если бы Сальваторе не сделал то, что сделал.

Крики Орина и Риана до сих пор звучали у меня в голове.

Безжизненное тело моей матери.

Запястья Амары, покрытые синяками от кандалов.

Яма, разорвавшая меня на части.

Тени, выпотрошившие меня изнутри.

Всё это — из-за него.

И теперь Марианна хотела, чтобы я отдал её ему? Дал ему возможность прикоснуться к ней, узнать её? Воссоединиться с матерью, которую он никогда не помнил.

Нет.

Он её не заслуживал.

Он заслуживал гнить в той пустоте, в которой оставил меня.

Так же, как он отнял у меня всё, я отниму это у него.

Навсегда.

Я крепко сжал челюсти, прижимая Фолиант Марианны к груди. Кожаный переплёт слабо пульсировал, его едва ощутимое сердцебиение дрожало под моей ладонью. Изнутри доносился её голос — дрожащий, отчаянный, бесконечно умоляющий.

— Лазарус, пожалуйста…

— Нет, — прошептал я. — Он никогда не получит тебя. Никогда не узнает тебя. Он навсегда останется без тебя, так же, как из-за него я навсегда лишился своей матери.

Тени довольно зашипели, их смех растекался по моей крови, словно чёрное пламя.

Я отвернулся, и её крики постепенно превратились в призрак у меня в голове, но моё решение осталось неизменным.

Сальваторе никогда не получит этого шанса.

— Лазарус!

Голос Амары разнёсся по комнате. Я резко поднял голову.

Она появилась у края прохода в потолке, босая, цепляясь пальцами ног за рваный камень, пока медленно спускалась вниз. Пыль осыпалась ей в волосы. Тусклый свет факелов освещал её дрожащие руки, разорванную одежду и сосуд, который она прижимала к груди.

— Поймай меня, — прошептала она.

Я положил Фолиант на каменную плиту и встал прямо под ней, поднимая руки.

Воздух свистнул между нами, когда она сорвалась вниз. Я легко её поймал. Тело Амары столкнулось с моим, и с её губ сорвался прерывистый вздох. Её босые ступни скользнули по моим ногам, прежде чем она прижалась ко мне, дрожа, а её тёплое дыхание коснулось моей шеи. На одно короткое мгновение я крепко сжал её в объятиях, словно сама тьма могла снова протянуть к ней руки и отнять её у меня.

Она подняла на меня лицо — перепачканное пеплом и потом, с яркими, лихорадочно блестящими глазами. Она крепче прижала к себе сосуд, сглотнула и прошептала:

— Настой готов.

Я осторожно поставил её на ноги, хотя мои руки задержались на ней дольше, чем следовало. Затем, взяв сосуд, поставил его рядом с каменной плитой. Тени под моей кожей беспокойно зашевелились.

Я потянулся за Фолиантом Марианны. Его кожаный переплёт всё ещё слабо пульсировал — медленным ритмом угасающего сердца.

— Возьми, — сказал я, вкладывая его ей в руки.

Амара опустила взгляд. Замешательство на её лице сменилось тревогой, когда тепло Фолианта просочилось сквозь её ладони. Она смотрела на чёрную кожу переплёта, на сигилы, которые, казалось, двигались и дышали под его поверхностью.

Её голос прозвучал тихо, почти недоверчиво.

— Лазарус… это Фолиант Теней.

Я ничего не ответил.

Её глаза широко раскрылись, страх и изумление переплелись в них.

— Чей он? — спросила она, и дыхание у неё перехватило. — Как ты его нашёл?

Её пальцы дрожали, когда она провела ими по краю обложки.

Она снова подняла на меня взгляд — широко распахнутый, растерянный.

— Лазарус… чей это Фолиант? Как ты его нашёл?

Я встретил её взгляд. Мой голос прозвучал тихо, а правда оказалась тяжелее железа.

— Он принадлежит матери Сальваторе, — сказал я. — Марианне Лориан.

Она побледнела. Потрясение опустошило её голос.

— Я даже не знала… что его мать была Повелительницей Теней.

— Была, — ответил я. — Но сейчас мне нужно, чтобы ты забрала его и ушла отсюда как можно дальше. Спрячь его там, где никто и никогда не сможет его найти.

Мой голос прозвучал жёстче, чем я хотел, — грубо, почти отчаянно. Она едва заметно вздрогнула, но Фолиант из рук не выпустила.

Её губы приоткрылись. Я вновь увидел это знакомое колебание, пробежавшее по её лицу. Она разрывалась между желанием довериться мне и инстинктом сопротивляться. Когда она наконец заговорила, её голос дрогнул.

— Лазарус…

Я сделал шаг вперёд. Поднял руки и бережно обхватил её лицо ладонями, большим пальцем стирая пыль с её щеки.

— Больше ни слова, — прошептал я, и дыхание дрожало. — Просто пообещай мне. Пообещай, что уйдёшь сейчас, пока ещё можешь.

Её глаза заблестели в свете факелов, губы дрожали, не желая соглашаться.

Прежде чем она успела ответить, я притянул её к себе и поцеловал — жадно, отчаянно, ощущая вкус пота, пыли и теней, которые уже никогда меня не отпустят.

Этот поцелуй был грубым. Тяжёлым. Собственническим. Поцелуем, рождённым яростью и прощанием, невыносимой потребностью почувствовать её живой рядом с собой ещё хотя бы один последний раз. Её губы дрогнули, а затем смягчились, отвечая моим. Её вкус обрушился на меня, словно пламя, — соль, кровь, дыхание, жизнь.

Тени внутри меня извивались, довольно мурлыча от экстаза. Татуировки вспыхнули под моей кожей, жар побежал по рукам, словно само её прикосновение питало их… питало меня. Каждое движение её губ утягивало меня всё глубже — в голод, во что-то гораздо более тёмное, чем желание.

Её руки сжали мои предплечья. Её дыхание сорвалось мне в губы — звук, застывший где-то между покорностью и страхом. Её вкус становился всё сильнее, одурманивая, словно вино.

Тени зашептали у меня в голове, сливаясь в лихорадочный хор.

— Ещё. Возьми ещё.

Её губы ещё на мгновение задержались на моих, сохраняя вкус соли и дыма. Когда она отстранилась, её слёзы вспыхнули в свете факелов, оставляя влажные дорожки на лице.

Она не оглянулась, когда повернулась и ушла, крепко прижимая к груди Фолиант Марианны.

— Иди, — прошептал я ей вслед, хотя горло сдавило так, что было трудно говорить.

Звук её шагов постепенно стих в коридоре, поглощённый бесконечной тьмой Дредхолда.

Я простоял там ещё несколько мгновений, ощущая её вкус на своих губах, пока тени внутри меня довольно извивались. Затем я повернулся к столу. Сосуд стоял, плотно укутанный тканью, а над его краем вился пар.

Я взял его обеими руками.

— Сегодня всему придёт конец, — пробормотал я, и мой голос хрипло отозвался от каменных стен.

Тени согласно зашипели — тихо, жадно, с голодным нетерпением.

Я вышел из покоев Северена и ступил в тёмный коридор.

Факелы вдоль стен горели тускло, их пламя было тонким, словно даже огонь отпрянул от того, что я нёс. Воздух был тяжёлым от дыма и кислого запаха старых благовоний. Мои шаги шаркали по каменному полу, и каждый отдавался эхом по всему проходу.

Сосуд прижимался к моему боку, тёплый даже сквозь ткань. Жар настоя всё ещё жил внутри него.

Впереди ждал большой зал.

И Северен.

Если Сальваторе выполнил свою часть… если он освободил пленников… значит, до конца этой ночи мы встретимся там.

Я молился, хотя сами слова казались чужими у меня во рту.

Молился богам, которые уже давно отвернулись от этого места.

Молился, чтобы Сальваторе справился.

Потому что если нет, крики невинных будут преследовать эти каменные стены до самого конца времён.