ГЛАВА 20

САЛЬВАТОРЕ

Решение было принято.

Уничтожить Северена. Покончить с этим кошмаром. Освободить пленников.

Но для меня это было не просто долгом. Это было личным.

Предупреждение Амары всё ещё отдавалось эхом в моей голове. Но под ним звучал другой голос — тише, старше, тот, которого я одновременно так жаждал услышать и так боялся.

Голос моей матери.

— Он уничтожил и меня.

Эти слова полоснули по мне, проскользнув под рёбра, словно спрятанный клинок.

— Ты должен уничтожить его, Сальваторе. Он — зло, куда большее, чем ты можешь себе представить. Но прежде чем нанести удар, ты должен найти его… мой Фолиант Теней. Он украл его. Он заточил меня внутри. Это моя темница, и только найдя его, ты сможешь меня освободить.

Её голос растаял, словно дым, утянутый во тьму. Но его эхо осталось, тлея в моей груди, как раскалённый уголёк, который отказывался гаснуть.

Северен не просто извратил это место. Он забрал её. Мою мать. Её жизнь, её душу, её силу.

Он пожрал и её тоже. И за это я, блядь, заставлю его заплатить.

Лязг железа вырвал меня из мыслей.

Дверь в лечебную комнату Амары с грохотом распахнулась. Бронзовая защёлка сорвалась с креплений, а каменные стены содрогнулись от удара. Свет факелов полоснул по полу, отбрасывая длинные, рваные тени на нас троих, сидевших на корточках.

— Нашли их! — рявкнул стражник, и его голос звенел от торжества. — Наших поганых пленников… и целительницу, которая их укрывает.

Амара резко вскочила на ноги. Её глаза расширились, губы приоткрылись от потрясения. На одно короткое мгновение в комнате воцарилась звенящая тишина.

А затем дверной проём заполнился движением.

На льняных туниках блеснули бронзовые пластины, когда стражники хлынули внутрь. Их сопровождал тяжёлый запах пота и металлической пыли, прилипший к ним, словно ещё одна броня.

Амара застыла, её дрожащие руки сами собой поднялись вверх, раскрытыми ладонями вперёд.

— Пожалуйста… они ранены…

Ближайший стражник схватил её за руку и с такой силой дёрнул вперёд, что она вскрикнула, а её босые пятки заскользили по полу.

— Отпусти её! — крикнул Лазарус, бросаясь вперёд, но другой стражник с размаху ударил древком копья ему в грудь. Грохот раскатился по комнате. Лазарус отлетел назад, врезавшись в меня, и весь воздух с силой вырвался из его лёгких.

— Лежать, — прошипел стражник, сплюнув на камень. В его глазах блестело что-то почти нетерпеливое.

Старший стражник шагнул вперёд. Он был выше остальных, волосы были собраны назад, а в его голосе звучало жестокое спокойствие.

— Отведите пленников к Северену. Он уже ждёт их… для их последнего испытания.

Затем он повернулся к Амаре.

— А ты жди, пока Лорд Тени узнает, что ты натворила. Твоё наказание будет ужасным.

Лазарус снова рванулся вперёд, вырываясь из рук державших его людей. Цепи загремели по полу, железо впилось ему в запястья.

— Нет! Не смейте, блядь, её трогать!

Один из стражников с такой силой ударил его тыльной стороной ладони по лицу, что разбил ему губу. Кровь брызнула тёмными каплями на известняк.

Амаре удалось вырваться лишь на мгновение, чтобы добраться до него.

— Лазарус! — закричала она, хватая его за руку. Её пальцы отчаянно впились в него, отказываясь отпускать. На одно короткое мгновение их взгляды встретились, и в этом единственном взгляде я увидел нечто цельное. Нечто, чего ещё не коснулась вся грязь этого места.

— Я так сильно тебя люблю. — Её голос дрогнул. Ногти со скрежетом прошлись по цепи, разделявшей их.

— Хватит! — прорычал стражник у неё за спиной. Он с силой ударил её коленом в бок, и Амара рухнула на пол, закашлявшись и обхватив руками рёбра. Но даже лёжа на камне, она продолжала звать его по имени.

— Амара! — крикнул Лазарус, но его потащили ещё быстрее. Один из стражников вцепился ему в волосы, заставляя держаться на ногах.

Мои цепи тоже резко натянулись, когда меня потащили рядом с ним. Моё плечо с силой ударилось о его плечо, пока стражники гнали нас к коридору. Позади нас Амара попыталась подняться, но её тут же с силой толкнули лицом в каменный пол.

— Лазарус! — снова закричала она. Её сорванный голос эхом прокатился по комнате, ударился о стены и рассыпался.

Я должен был им сочувствовать. Но, глядя на них — даже сейчас, в агонии, тянущихся друг к другу сквозь цепи, сквозь всю эту грязь, — я чувствовал лишь пустое, жгучее чувство зависти. Им всё ещё было что терять. У меня не было ничего. Никогда не было.

Стражники толкали нас вперёд. Цепи с пронзительным скрежетом волочились по камню. С каждым шагом воздух становился всё жарче, густой от дыма и запаха горящего масла.

Затем коридор резко расширился, и я застыл.

Тронного зала Северена больше не было.

Пространство мерцало, исказившись во что-то кощунственное. Каменные стены пульсировали, словно были живыми, истекая тусклым чёрным светом, расходившимся волнами. Воздух гудел, тяжёлый от энергии тёмных ритуалов.

Масляные лампы горели на железных кольях, и их пламя клонилось в сторону, хотя вокруг не было ни малейшего ветра. Свет казался неестественным — болезненным, пульсирующим, — отбрасывая длинные, дрожащие тени, которые ползли по стенам, словно живые.

Шёпот струился по полу, поднимаясь одновременно отовсюду и ниоткуда. Я не мог разобрать слов, но чувствовал их — глубоко в костях, словно нечто древнее скреблось изнутри по моему черепу.

Жаровни шипели и потрескивали, выплёвывая густой, жирный дым, который лип к лёгким. Запах был невыносимым — благовония, смешанные с металлическим привкусом засохшей крови, медным и удушающим.

Стены были задрапированы тяжёлой чёрной тканью, пропитанной и покрытой багровыми символами, стекавшими вниз. Цепи всё ещё свисали с крюков, но теперь на них висели украшения — костяные амулеты, чёрные перья и связки фаланг пальцев, тихо постукивавшие друг о друга в размеренном ритме, похожем на шёпот голосов, доносившийся из-под каменного пола.

Там, где раньше со стен взирали железные маски, теперь скалились другие лики. Ритуальные маски — гротескные, искажённые выражением, каждая вырезанная по образу какого-то забытого бога. Слишком широко раскрытые рты. Пустые глазницы, из которых стекала красная краска, словно кровавые слёзы. Их тени смотрели на зал с жестоким осуждением.

Трон Северена больше не напоминал насест стервятника. Пол под ним был иссечён огромной пентаграммой, а её борозды горели тускло-красным светом, пульсируя, словно живое сердце. Обсидиановая плита влажно поблёскивала, покрытая свежей кровью, а вырезанные на ней руны извивались и менялись, даже когда я старался на них не смотреть.

Рядом с троном стоял купол из дымчатого стекла, его поверхность была испещрена прожилками и изъянами. Внутри медленно вращался серебристо-чёрный цветок, завораживающий, словно покачивающийся в такт музыке, которую слышал только Северен. Его лепестки ловили свет ламп и вспыхивали, как ножи под водой.

И тогда я увидел его.

Северена.

Он больше не был тем иссохшим, разлагающимся существом, которое обитало в ямах. Он сидел на своём троне прямо, и каждое его движение было плавным и выверенным. Его кожа сияла здоровьем, а длинные седые волосы были убраны назад, открывая глаза, в которых жило нечто нечестивое.

Улыбка на его лице не была человеческой.

Она была воплощением голода.

Тени извивались у его ног, беспокойно подрагивая. Их тянуло к нему. Они жаждали быть рядом. Жаждали насыщаться.

Он возродился.

И ждал, когда нас наконец сломают.

Когда он заговорил, его голос скользнул по воздуху, словно яд, — мягкий, безупречный, и каждое слово резало с точностью стекла.

— Добро пожаловать, мои избранные.

Его голос эхом прокатился по каменному залу, словно тёмное благословение.

— Сегодня ночью, — произнёс он, — вы возвыситесь. Сегодня ночью с вас сорвут всё, чем вы были… и переделают в тех, кем вам суждено стать.

Его улыбка стала шире, и тени ринулись вперёд, поползли к нам, словно псы, услышавшие зов своего хозяина.

Стражники втолкнули нас в зал. Железо на моих запястьях пронзительно заскрежетало, когда цепи впились в кожу, а пространство вокруг словно поглотило нас. Один из стражников сплюнул на пол и торжествующе крикнул в сторону трона:

— Господин, мы нашли ваших пленников в комнате целительницы. Она пробралась в их камеру.

Северен поднял голову. Его улыбка медленно расползлась по лицу, а бледные глаза, окружённые тёмными кругами, впились в нас так, словно он собирался нас сожрать.

— Вот как? — произнёс он, будто услышанная новость стала для него изысканной приправой. Он перевёл взгляд на стражников, затем снова посмотрел на нас. — Неужели?

Более высокий стражник поспешил подтвердить свои слова, подавшись вперёд.

— Да. Она освободила их из камер и лечила их раны. Нарушила ваш приказ.

Глаза Северена сверкнули. Он сложил руки перед собой, словно разглядывал редкую игрушку.

— Не беспокойтесь, — промурлыкал он, обращаясь к стражникам. Его голос был тягучим и ядовитым. — Совсем скоро она получит своё наказание. Пока вы будете проходить своё Вознесение, во время вашего последнего испытания, её судьба станет уроком для остальных.

Лазарус не стал ждать. Он рванулся вперёд, натягивая цепи, и всё, что жило в нём — любовь, ярость, отчаяние, — слилось в один хриплый, первобытный крик.

— Не смей, блядь, её трогать! — взревел он. — Я убью тебя!

Смех Северена растёкся по залу, словно дым. Он подался вперёд, а тени у его ног собрались плотнее. Его улыбка стала настолько широкой, что от неё делалось не по себе.

— Попробуй, — сказал он ровным голосом, острым, как клинок. — Но после Вознесения смерть больше не сможет прикоснуться к тебе. Неважно, сколько раз ты ударишь меня. Неважно, сколько раз решишь, что похоронил меня. Когда тьма сомкнётся вокруг тебя, ты снова увидишь меня стоящим перед собой.

Эти слова повисли в воздухе. Это была не просто насмешка — это было обещание. Он уже поставил себя выше законов этого мира. Стражники заметно расслабились, словно только что услышали окончательный приговор.

Лазарус сплюнул кровь и ярость. Его грудь тяжело вздымалась. Вид того, как он продолжал сопротивляться — отчаянно, но несломленно, — пробудил во мне что-то холодное и глухое, словно внутри меня что-то треснуло, разделившись между яростью и расчётом, в котором я пока не был готов себе признаться. Тлеющий уголёк под рёбрами вспыхнул сильнее.

Меня вытолкнули вперёд железные руки стражников, и я наконец произнёс то, что всё это время держал внутри, словно клинок.

— Мы с Лазарусом уничтожим тебя, — сказал я тихим, ровным голосом. — Когда мы будем стоять над твоим трупом, это будет последнее лицо, которое ты увидишь. Возможно, я совершал чудовищные поступки, но настоящее чудовище здесь — ты. Каждое твоё деяние пропитано жестокостью и разложением.

Глаза Северена сузились, и казалось, будто сам зал впитал звук моей клятвы. На мгновение по его лицу скользнуло откровенное, довольное выражение голода.

— Так вы двое наконец помирились? — задумчиво протянул он. — Или, может быть, ты наконец-то тайком трахнул моего сына? Поэтому теперь стоите плечом к плечу?

Его слова были рассчитаны на то, чтобы причинить боль, вскрыть любую оставшуюся между нами привязанность и заставить её истекать кровью.

Нас грубо втолкнули вперёд. Железо со скрежетом тёрлось о камень, пока стражники загоняли нас в круг, испещрённый рунами. Маски на стенах словно нависали над нами со своими нарисованными ухмылками, а их пустые глазницы ловили свет ламп и отражали его, словно лезвия ножей. Жаровни шипели, выплёвывая густой чёрный дым, который поднимался вверх и скрывал балки под потолком. Рядом с троном медленно и неумолимо вращался стеклянный купол, а заключённый внутри чёрно-серебряный цветок ловил каждый отблеск света, вспыхивая, словно клинок во тьме.

Голос Северена стал ниже и твёрже, и даже языки пламени будто склонились к нему, словно прислушивались.

— Сегодня ночью исполнятся ваши самые заветные мечты.

— Всё, чего я хочу, — прорычал Лазарус, — это убраться нахуй из этого места. Подальше от тебя.

— Сын мой, — проворковал Северен с пугающей теплотой, — ты готов стать следующим Лордом Тени?

— Не смей меня так называть, — огрызнулся Лазарус, сжимая кулаки так сильно, что костяшки побелели. Его грудь тяжело вздымалась от каждого вдоха.

Улыбка Северена не дрогнула. Он сложил руки перед собой, а тени у его ног дёрнулись, словно звери, ожидающие приказа.

— Приготовьтесь, — произнёс он холодно и неотвратимо, словно сама зима. — Сегодня ночью с вас сорвут всё, чем вы были, и переделают заново. А крики Амары станут хором, сопровождающим ваше перерождение.

Цепи на моих запястьях вдруг стали тяжелее. Они больше не казались просто железом — теперь они были приговором и судьбой, впиваясь не только в кожу, но и в память. Угроза использовать мучения Амары, чтобы превратить нас во что-то иное, холодом скользнула под мои рёбра.

Лазарус стиснул зубы так сильно, что из него вырвался звук, одновременно похожий и на молитву, и на клятву.

— Тебе это с рук не сойдёт, — прошипел он. — Что бы ты с ней ни сделал… я прикончу тебя.

Северен слегка склонил голову, забавляясь, с уверенностью существа, возомнившего себя богом.

— Посмотрим, сын мой. Посмотрим.

Лазарус презрительно усмехнулся, и ярость исказила его лицо.

— Насмехайся сколько хочешь, Северен. Когда мы переживём последнее испытание, когда станем Лордами Тени, мы прикончим тебя.

Северен склонил голову набок. Тени поднялись вокруг него, словно живая корона, извиваясь и будто пробуя воздух на вкус.

— Столько разговоров о том, как вы собираетесь меня уничтожить… в то время как сами стоите на пороге превращения в меня. Возможно, мне стоит покончить с этим прямо сейчас. Вспороть вас, выпустить всю кровь и скормить ваши кости моим теням.

— Нет, — прошипел я, чувствуя, как дрожат мои кулаки. — Мы хотим честного боя.

Его улыбка стала шире — рваной и жестокой, словно сама эта мысль доставляла ему извращённое удовольствие.

— Тогда начнём последнее испытание.

Он едва заметно шевельнул пальцами, и стражники бросились к нам. Грубые руки схватили меня за плечи и сорвали кандалы с моих запястий. Железо с глухим лязгом ударилось о каменный пол. Оно стёрло кожу до мяса, и я машинально потёр кровоточащие следы, оставшиеся от цепей. Кандалы Лазаруса тоже упали на пол, открыв запястья, покрытые переплетением свежих синяков, похожих на клейма.

Голос Северена заполнил весь зал, густой от предвкушения и голода.

— Вы оба войдёте в Яму Теней. Там вы встретитесь лицом к лицу с самими тенями. Если вы выживете… то возродитесь Лордами Тени. Если же потерпите неудачу…

Его улыбка стала ещё шире, превращаясь в угрозу.

— Вы больше никогда не выйдете наружу. Тени будут пожирать вас заживо, кусок за куском, наслаждаясь каждым вашим криком.

Из чёрной тьмы за троном Северена медленно выплыло зеркало. Его поверхность была не стеклянной, а похожей на тёмную рябь, поглощавшую свет. Тени внутри извивались и рычали, их силуэты царапали преграду с той стороны, словно пытались прорваться наружу. От одного взгляда на это отражение по моей коже пробежал холодок, будто чьи-то горячие невидимые пальцы уже начали медленно скользить вниз по позвоночнику.

Затем тишине ответило что-то ещё.

На столе рядом со стеклянным куполом, где медленно вращался чёрно-серебряный цветок, прямо из воздуха возникла книга. Древняя кожа переплёта была потрескавшейся и словно истекала временем, а корешок тихо скрипнул, будто хранил в себе дыхание целых столетий. Она появилась так, словно её призвали, плавно скользнув в свет с безмолвной властностью вещей, которые не нуждаются в разрешении.

Северен поднял её, словно священную реликвию. Он бережно уложил книгу себе на колени с той нежностью, с какой держат новорождённого, сотканного из гнили. Когда он открыл её, застонали не страницы, а тонкие пластины дерева и кости, и этот звук был похож на то, как под землёй сдвигаются крышки гробов.

Он медленно провёл кончиком пальца по хрупкому пергаменту. Там, где его кожа коснулась страницы, начала проступать чёрная вязь. Символы выползали наружу, словно змеи, извиваясь и пульсируя болезненным живым светом. Руны поползли по воздуху, оставляя у меня на языке металлический привкус.

Улыбка Северена превратилась в маску голода.

И в тот же миг, под этим голодом, я услышал голос матери — тихий и чистый, словно колокол, прозвеневший во тьме. Он дрожал где-то у меня под рёбрами.

— Мой Фолиант Теней. Он у него. Найди его… иначе я никогда не обрету свободу.

И сама книга тоже шептала. Не так, как шелестит пергамент, а как дышит живое существо. Между её переплётом просачивались древние, надломленные голоса, бормотавшие на языке, который скрёбся о внутреннюю сторону моего черепа. Этот шёпот скользил по моей коже, словно мокрые пальцы, проникал в уши и оседал глубоко в костях.

— Вы войдёте в Яму Теней, — произнёс Северен. Его голос звучал в ритме древнего ритуала, с интонацией, сулившей лишь погибель. — И не выйдете оттуда, пока не уничтожите каждую тень. Возможно, вас будут ждать трое… — его улыбка стала ещё шире. — …а может, три тысячи.

Он перевернул ещё одну страницу. Шёпот стал громче, поднимаясь по воздуху. Голоса — нечеловеческие, безумные, жадные, словно падальщики, — заполнили зал. Воздух стал тяжёлым. Моё дыхание сбилось. Всё внутри меня кричало, требуя отвернуться. Убежать.

— Они набрасываются на тело, словно паразиты, саранча или рой пчёл, — тихо произнёс Северен. Его голос стал почти доверительным, почти ласковым. — Они проникают внутрь с каждым вдохом. Заползают под веки. Прогрызают себе путь сквозь плоть. Каждое отверстие вашего тела становится для них проходом.

Он поднял взгляд от книги и посмотрел прямо на меня. Тяжесть этого взгляда словно выскребла меня изнутри, обнажив всё, что было спрятано внутри. Пульс грохотал у меня в груди, как боевой барабан, а по шее медленно стекал пот.

— Тени причинят тебе боль, — прошептал он. Его голос стал тихим, почти любящим. — Они причинят тебе невообразимую боль. Они покажут тебе такие страдания, которых ты никогда не мог себе представить, Сальваторе.

Он протянул руку и провёл ладонью по стеклянному куполу рядом с собой. Серебристо-чёрный цветок внутри дрогнул, словно был живым, и в тот же миг содрогнулся и я.

Лазарус сдвинулся с места, его кулаки дрожали.

— Ты, блядь, закончил нас мучить? — выплюнул он. — Давай уже покончим с этим.

Голова Северена резко повернулась к нему, как у стервятника, почуявшего кровь. Невидимое давление, сжимавшее мою грудь, исчезло, и я жадно вдохнул воздух, словно вынырнувший из воды утопающий.

— Ты так торопишься встретить свою смерть, мальчик мой, — произнёс Северен с насмешливой отцовской улыбкой. — Ты ещё узнаешь, что смерть — это роскошь, недоступная тем, кого избрали тени.

Лазарус выдержал его взгляд. Челюсти были стиснуты, а в глазах, несмотря на страх, всё ещё пылало неповиновение.

Затем взгляд Северена снова остановился на мне. Его улыбка стала ещё шире — жестокой и понимающей.

— Ну что, Сальваторе, — прошипел он, — готов умереть так же, как умерла твоя драгоценная мать?

Этот вопрос хлестнул меня, словно кнут. Шёпот книги усилился, и мне показалось, будто весь зал подался ближе, ожидая моего ответа.

Ярость раскалённым комом поднялась к горлу, оставляя на языке привкус железа и дыма. Я до боли стиснул челюсти, но не отвёл взгляда.

— Я был готов к этому с самого рождения, ёбаное чудовище.

Улыбка Северена стала ещё шире. Он опустил взгляд на книгу и медленно, нарочито неторопливо перевернул несколько страниц. Его губы беззвучно шевелились, складывая слова, слишком древние и слишком отвратительные для человеческого языка. Воздух настолько сгустился, что дышать стало больно. Масляные лампы затрещали, их пламя склонилось набок, а тени у его ног извивались, словно псы, почуявшие кровь.

И тогда его голос хлестнул по залу.

— Теперь можете войти в Яму Теней. Зеркало больше не откроется… пока не будут уничтожены все тени.

За его спиной зеркало пришло в движение. Его поверхность пошла рябью, словно жидкая смола, а тьма под ней заколыхалась от неистового натиска тысяч когтей. Зал завибрировал от голода. По моей коже побежали мурашки, будто невидимые руки уже тянулись ко мне, затаскивая в эту шевелящуюся черноту.

Мы были в шаге от самого ада.

Северен захлопнул книгу. Звук прогремел, словно крышка гроба с грохотом встала на место. Его улыбка стала шире — острой и довольной, — когда он жестом подозвал стражников. Они подошли, неся два длинных свёртка из грязной ткани. Одним движением Северен сорвал с них покрывала.

На пол со звоном упали два меча. Глухой лязг эхом прокатился по залу.

— Берите, — сказал он, и в его голосе звучала насмешка. — Просто ради забавы. Чтобы вам было… легче.

Я наклонился и поднял один из них. Меч оказался тяжёлым, плохо сбалансированным, а его лезвие — погнутым и тупым. Ржавчина осыпалась под моим большим пальцем. Я коротко рассмеялся без тени веселья. Таким клинком не разрубишь даже верёвку, не то что тень.

Лазарус поднял второй меч, медленно поворачивая его в руках. Ярость исказила его лицо, а Северен тем временем откинулся на спинку трона, наблюдая за нами с видом человека, смакующего следующую сцену трагедии, которую сам же и написал.

— Сражайтесь в своей маленькой войне сломанными игрушками, — прошипел Северен. — Это ничего не изменит. Яма всё равно пожрёт вас обоих.

За его спиной зеркало запульсировало — один раз, затем второй. Его поверхность пошла рябью, словно внутри стекла бушевала запертая буря. Существа по ту сторону придвинулись ближе, их силуэты расплывались по поверхности, отчаянно пытаясь вырваться наружу.

А затем оно открылось.

Из ниоткуда налетел холодный, сырой ветер, принеся с собой запах гниения и солёной воды. Весь зал содрогнулся, словно и он боялся того, что ждало по ту сторону.

Лазарус посмотрел на меня. Его взгляд был твёрдым, а челюсти были сжаты от ярости и решимости. Не сказав ни слова, он шагнул вперёд, сжимая в руке бесполезный меч, висевший вдоль бедра.

Я пошёл за ним. Тьма потянулась к нам, и мир вокруг исчез.

В тот же миг, как мы переступили порог, зеркало за нашими спинами захлопнулось со звуком, похожим на треск ломающейся кости. Свет исчез, и тьма поглотила всё.

Я не мог дышать.

Воздух стал тяжёлым в то самое мгновение, как мы вошли сюда, насыщенный чем-то, что никогда не предназначалось для человеческих лёгких. Каждый вдох обжигал, опаляя горло, словно я глотал раскалённый пепел. Под его тяжестью мои рёбра болезненно сдавило. Казалось, сами стены истекали кровью, а чёрный огонь полз по жилам теней, пульсируя в такт сердцебиению, которое принадлежало не нам.

Яма Теней была живой.

И она ненавидела нас.

В темноте зашевелился шёпот — тонкий, скользкий, просачивающийся сквозь мрак. Он заползал мне в уши, пока по шее не потекла тёплая кровь. Сначала это был лишь шум — треск ломающихся костей, шипение костного мозга, медленный вязкий вздох чего-то, что умирало… и было этому радо.

А затем этот шум заговорил.

Тысячи голосов одновременно поднялись из темноты, заполняя её собой. Мужчины. Женщины. Дети. Одни выли. Другие рыдали. Третьи смеялись так, что их смех скрежетал, словно нож по стеклу.

Затем появились зеркала.

Они не поднялись — они словно вытекли из стен, превратившись в высокие плиты чёрного стекла, заключённые в рваные железные рамы. Каждая поверхность дрожала, будто пыталась вспомнить, что такое отражение. Когда в одном из зеркал появилось моё лицо, оно уже не было моим. Мой рот растянулся в улыбке, которой у меня никогда не было. Зубы почернели и влажно поблёскивали. Из пустых глазниц текла чёрная смола, обжигая мою кожу, пока стекала вниз.

Рядом отражение Лазаруса исказилось. Его горло было перерезано от уха до уха, превратившись в чёрную ухмылку разрушения. Из раны с бульканьем хлынула густая кровь, медленно стекая по груди тёмными струями. Он потянулся ко мне окровавленными, скользкими руками… и в следующее мгновение оба наших двойника попятились назад, растворившись в собственной тьме, словно звери, скрывшиеся в высокой траве.

Следом ударил запах — гниль, дым, железо. Желудок скрутило. Воздух стал вязким, тягучим, словно смола, заполняя мои лёгкие. Я рухнул на одно колено, задыхаясь. Каждый вдох обжигал горло. И тогда тени пришли в движение — тонкие змеи ночи заскользили по полу, поползли в мои ноздри, забрались за глаза и хлынули в мой открытый рот.

Их прикосновение было огнём — медленным, пожирающим жаром, который полз по нервам, прогрызал кости и выжигал сами края сознания.

— Лазарус? — прохрипел я. Собственный голос был сорван до неузнаваемости.

— Что? — хрипло отозвался он, но это единственное слово прозвучало надломленно, искажённо, словно вместе с ним ответил кто-то ещё.

Тень полоснула у самого моего лица, шипя, словно сталь, скребущая по кости.

— Какого хуя мы должны сражаться с этим тупыми мечами? — выкрикнул я, вслепую разворачиваясь в темноте.

— Да хрен его…

Его ответ оборвался криком. Это была не человеческая боль. Что-то более древнее. Что-то, что знало, куда нужно бить. Этот крик словно содрал кожу с моих рук и вонзил когти мне в позвоночник.

— Лазарус!

Я, пошатываясь, бросился на его голос, но тени сомкнулись над ним, полностью поглотив его силуэт. Я протянул руки в темноту. Под пальцами не оказалось ничего, кроме дыма и жара.

— Боль! — Его голос рвался на части. — Она пожирает меня… изнутри…

И тогда это обрушилось на меня.

Я судорожно вдохнул, но само дыхание стало моим врагом. Огонь разорвал лёгкие и понёсся по венам, словно расплавленное стекло. Сердце болезненно сжалось, а кожа начала трескаться, покрываясь светящимися разломами, которые разбегались по телу, словно молнии. Я вцепился себе в горло, пока ладони не стали скользкими от крови, но остановить это было невозможно. Яма хотела, чтобы мы продолжали дышать. Она хотела скормить нас самой себе.

Шёпот проник ещё глубже. Он заполнил мой череп, обвиваясь вокруг каждой мысли.

— Именно к такой смерти ты шёл всю свою жизнь.

Эти слова терзали мой разум. Колени подогнулись, мир накренился. Я прижал ладони к вискам, впиваясь ногтями в кожу, пока не почувствовал, как выступила горячая кровь. Кости загудели от низкой вибрации, будто внутри меня что-то ползало, роясь в воспоминаниях, которых не имело права касаться.

А затем раздался смех.

Не один голос — тысячи. Они переплетались между собой. Хор, сотканный из столетий, скрежета костей о камень, железа о зубы, чего-то влажного, звериного и бесконечного. Этот звук заполнил всю Яму, пока дышать не осталось ничем, кроме безумия.

— Северен обманул вас. Играл вами обоими. Вы проливали за него кровь. Кричали ради него. А он всё это время питался вами.

Я попытался закричать в ответ, но Яма проглотила мой голос. Поглотила целиком, превратив его в очередное эхо, с которым могла играть тьма.

Шёпот подобрался ещё ближе, просачиваясь в мой череп, словно дым под запертую дверь.

— Сальваторе Лориан. Лазарус Джеймс. Две линии силы. Два сломленных сына. Всё возвращается к началу.

Моя плоть горела.

Эти слова врезались в меня, выжигая на коже символы, которые чёрными волдырями проступали вдоль моих вен. Рот наполнился густым, горьким дымом, оседавшим на языке.

— Лазарус! — снова закричал я, но звук рассыпался, превратившись скорее в сорванное шипение, чем в голос.

Его голос исчез. Само его присутствие было вырвано из воздуха, словно порыв ветра опрокинул масляную лампу. Я почувствовал, как тени схватили его и утащили в какую-то бездну, предназначенную только для него.

Я остался один.

Яма пульсировала вокруг меня, живая и наблюдающая. Стены истекали чёрным огнём, а земля под моими коленями гудела, словно внутренности огромного зверя. Моя собственная тень отделилась от пола. Её улыбка растянулась слишком широко, а длинные зубы сочились чёрным ядом.

Голоса собрались вместе, слившись в один.

— Вы не будете идти вместе. Вы не будете сражаться вместе. Каждый из вас будет сломлен в одиночку. Если выдержите — восстанете. Если потерпите неудачу — станете нашими.

Яма содрогнулась, и её голод вырвался наружу вместе с нахлынувшей тьмой. Она поглотила воздух, звуки и даже свет, горевший в моих глазах.

— Сальваторе Лориан… сын Марианны Лориан.

У меня перехватило дыхание. Сердце замерло в груди.

— Твоя мать много лет назад вошла в эту Яму. Она отдала себя теням… и стала первой Госпожой Теней. Она стала соперницей Северена — её сила сравнялась с его силой. Неудержимая. Непокорная. Когда она стала сильнее, он пленил её. Он забрал столько её силы, сколько смог… а остаток запечатал в её Фолианте, заточив её далеко отсюда.

Эти слова ударили меня, словно железом по костям. Перед глазами всё поплыло. Я почувствовал вкус крови, потому что стиснул зубы так сильно, что челюсть задрожала.

— Скажите мне, — прохрипел я, и мой голос надломился. — Скажите, как всё исправить. Где мне найти её?

Тени не колебались.

— Знаешь ли ты, почему стал таким?

— Почему твои руки по локоть в крови, а сердце пусто?

— Ты думаешь, это была случайность. Думаешь, всему виной кулаки твоего отца, его проклятия, его ненависть. Но дело было не только в нём.

Мои колени подогнулись. Воздух содрогнулся. Всё моё тело затряслось, будто сама Яма ползла под моей кожей.

— Тогда кто? — выдохнул я, чувствуя, как горло разрывается от этих слов.

— Северен.

Это имя вонзилось в меня.

Я пошатнулся, чувствуя, как желчь подступает к горлу.

— Что… что вы имеете в виду? — прохрипел я, но тьма лишь рассмеялась.

Тысячи глоток. Тысячи отголосков. Смех чего-то, что никогда не было человеком.

— Северен наблюдал за тобой с самого момента твоего рождения, — прошептали голоса, переплетаясь, пока не заговорили в унисон. — С первого вдоха. С первого крика. С первого шага. Он прокладывал путь у тебя под ногами, чтобы однажды ты вернулся сюда… в его темницу… и стал его пищей.

Шёпот подобрался ещё ближе. Я чувствовал, как он обвивается вокруг меня — холодный, скользкий, — прижимаясь к моим вискам так сильно, что мне казалось, будто сейчас он расколет мой череп.

— Ты — воплощение замысла Северена.

Эти слова проникали всё глубже, зарываясь под мои рёбра, прожигая себе путь сквозь жар моих вен.

— Северен любил твою мать, Марианну Лориан. Но она не выбрала его. Она выбрала другого. Она выбрала твоего отца. И за это Северен уничтожил её. Он заточил её душу в Фолиант, сковал её силу и сделал пленницей навеки.

Яма зашипела. Этот звук прокатился по всему пространству, и стены задрожали так, словно внутри камня одновременно извивались тысячи змей.

— Именно Северен убил твоего отца.

Голоса безжалостно терзали меня, не оставляя ни малейшей пощады.

— Он ненавидел его с самого начала. Ненавидел за то, что именно его выбрали, за то, что он получил то, чего сам Северен никогда не мог получить. Но потом Северен нашёл для него куда лучшее предназначение. Твой отец стал идеальным сосудом для его ярости. Идеальным оружием, чтобы сломать тебя, выковать в страданиях, пока ты не оказался слишком сломлен, чтобы стать кем-то другим.

Желудок скрутило. Я рухнул на колени, дрожа всем телом, и ногтями до крови впился себе в голову.

— Нет… нет…

— А Джулиан, — мягко пропели голоса, почти ласково. — Милый, преданный Джулиан. Неужели ты думал, что он погиб случайно?

Воспоминания обрушились на меня — смех Джулиана, его непоколебимая сила, то, как армия без колебаний следовала за ним. Лучший сын моего отца. Тот, о ком никто и представить не мог, что он падёт.

— Именно он первым услышал шёпот, — продолжили тени, просачиваясь в мои мысли, словно паразит. — Северен кормил его им понемногу. Одним словом здесь. Одним сомнением там. Ночь за ночью. Ему никогда не суждено было пережить этот шёпот.

Шум в моей голове усилился. Крики эхом накладывались друг на друга, один поверх другого.

— Джулиан боролся с этим, — признались тени. — Он пытался стать сильнее того, что Северен поселил внутри него. Но разум ломается раньше тела. К тому моменту, когда он пал на поле боя, внутри него уже ничего не осталось. Его смерть стала лишь последним актом.

Я судорожно вдохнул, чувствуя, как желчь обжигает горло.

— Думаешь, эта тюрьма возникла случайно? — прошептали голоса. — Дредхолд был могилой задолго до того, как стал темницей. Некоторые из мужчин, гниющих здесь, несут в себе древнюю кровь — кровь Лордов Тени.

Истина обрушилась на меня с тошнотворной ясностью.

— Твоего отца. Твоего брата. Их убил Северен. И всех остальных, кого ты видел в этой тюрьме — тех, кто ломался, кричал, исчезал. Именно Северен привёл их сюда, чтобы стереть всех до единого.

Перед глазами всё поплыло.

— Для него родословные — угроза. Наследие — ошибка. Северен уничтожает их прежде, чем они успеют возвыситься… прежде, чем смогут бросить ему вызов.

Мир накренился. Мои руки неудержимо дрожали, пока все кусочки наконец не сложились воедино.

Это место не было тюрьмой.

Это было место казни.

Смех вернулся. Теперь он звучал ещё холоднее, клубясь внутри моего черепа, словно дым.

— Каждый удар плетью. Каждые побои. Каждая ночь, когда ты истекал кровью. Это был не только твой отец.

— Это Северен шептал ему на ухо, искажая его разум, подталкивая его, питаясь твоими криками через него. Он сделал твоего отца твоим же палачом, чтобы шаг за шагом превратить тебя в то, что было ему нужнее всего, — в воплощённую ярость, в оружие, выкованное его собственной тенью.

Я пошатнулся, схватившись за грудь, словно мог вырвать эти слова из самого сердца. Дыхание вырывалось рваными вдохами. Ярость и отчаяние переплелись в моих венах, пока не стали одним и тем же.

— Ты никогда не был свободен, Сальваторе. Ты никогда не принадлежал самому себе. С самого начала ты был частью замысла Северена. Он заточил твою мать. Он убил твоего отца. И выковал тебя из их криков и пепла.

И впервые я понял…

Меня не сломали.

Меня создали.

Всё это время — каждая рана, каждый шрам, каждый крик — за всем этим стоял он, дёргая за ниточки.

Тени на стенах вздулись, пульсируя в такт чему-то, что билось под моими ногами. Пол задрожал медленным, голодным ритмом.

— Неужели ты думал, что эти испытания должны были сделать тебя Лордом Тени?

Голоса накладывались друг на друга, пока не слились в одну непрерывную вибрацию. Тысячи глоток говорили как единое целое.

— Вы с Лазарусом глупцы. Эти испытания никогда не были предназначены для того, чтобы возвысить вас. Они были созданы, чтобы уничтожить вас. Истощить вас. Сжечь вас. Каждый порез, каждый удар, каждый крик никогда не принадлежали только вам. Всё это было его пиршеством.

Я схватился за живот. Истина лежала внутри меня, словно проглоченный яд — тяжёлая и живая.

— Вот кто такие Лорды Тени. Они должны питаться агонией, экстазом и отчаянием. Ваши родословные были идеальны. Ты, Сальваторе, сын Марианны, наследник её силы. Вместе вы стали идеальным урожаем. И всё это время вы питали его.

Яма содрогнулась. Стены затряслись, словно живая плоть. Тени задрожали на камне, охваченные голодом. Их слова выжигали меня изнутри, оставляя на моей коже клейма.

— Каждое испытание. Каждый страх. Каждая сломанная кость. Каждое предательство. Каждый миг, когда тебе казалось, что ты вот-вот умрёшь. Каждый раз, когда ты хотел убить Лазаруса. Всё это никогда не было нужно для вашего Вознесения. Всё это было нужно Северену. Вы были его пиршеством. И он питается вами с того самого дня, как вы оказались здесь.

И в это мгновение последняя искра надежды внутри меня погасла.

— Неужели ты думал, что эта Яма предназначена для вашего последнего испытания на пути к Вознесению в Лорды Тени?

Голоса накладывались друг на друга — низкие мужские, пронзительные женские и другие, более древние, чем само дыхание, хрипящие, словно ветер, обтачивающий кости.

— Вас бросили сюда умирать. Северен солгал вам. Он велел уничтожить нас, но это невозможно. Тени нельзя убить. Каждая тень, которую ты уничтожаешь, рождается вновь, разделяется, множится и всё глубже укореняется внутри тебя. Тени никогда не умирают. Они лишь меняются и навсегда остаются внутри.

Меня передёрнуло. Желчь горячей волной поднялась к горлу.

— Он отправил вас сюда не для Вознесения, а чтобы питаться вами. И прямо сейчас вы его кормите. Каждый крик. Каждый судорожный вдох. Каждая боль, ползущая по вашей плоти, вливается в него, словно вино. Там, снаружи, он становится всё сильнее, пока вас пожирают. Он знал, что вы не выйдете отсюда живыми. Он знал, что здесь всё закончится. Когда вас не станет, когда вас поглотят, останется только он — единственный Лорд Тени во всём мире.

Их смех снова усилился — буря из тысяч пустых глоток, разрывавшая воздух и раскалывавшая мне череп своей тяжестью.

— Тогда что мне делать? — взревел я, и мой голос был сорванным, густым от крови. — Скажите! Как нам выбраться отсюда? Я не могу гнить в этой Яме вечно. Я должен уничтожить Северена. Я должен освободить свою мать!

Голоса начали сжиматься, переплетаясь всё теснее и теснее, пока воздух не замер. Наступившая тишина оказалась тяжелее самого шума — густая, удушающая, живая.

— Есть только один способ выбраться из теней.

Воздух стал горьким. Каждый вдох обжигал лёгкие.

— Чтобы выбраться отсюда, ты должен стать Лордом Тени. Нести нас внутри себя. Облачиться в нас. Питаться тем, чем питаемся мы. Принять самую уродливую, самую порочную часть самого себя… и обратить её в силу.

Эти слова стекали по моему позвоночнику, словно яд. Пульс грохотал так сильно, что, казалось, бился о рёбра.

Я сжал кулаки так, что ногти до крови впились в ладони.

— Тогда сделайте меня Лордом Тени! — взревел я, и мой голос пронзил темноту.

Их смех прокатился по Яме — глухой, ржавый, похожий на звук цепей, волочащихся по камню. Он эхом отдавался так глубоко, что дрожали мои кости.

— Глупец, Сальваторе. Сначала ты должен заслужить это. Если тени примут тебя, ты пройдёшь своё перерождение. Только тогда ты станешь Лордом.

Я стиснул кулаки ещё сильнее, и кровь потекла по ладоням.

— Тогда покажите мне, — прошипел я. — Покажите, как заслужить это. Я пережил каждое испытание, каждый удар, каждое мгновение мучений. Чего ещё вы хотите?

Тени придвинулись ближе. Они густыми потоками, похожими на смолу, заскользили по стенам, проникли мне в уши и поползли вниз по горлу. Тьма превратилась в живой прилив, и внутри неё зазвучали их голоса — хор, острый, как клинки.

— Все люди страдают. Все люди истекают кровью. Одного этого недостаточно, чтобы стать Лордом. Твои шрамы ничего не значат. Твои крики были лишь первым шагом. Страдания вскрывают тебя изнутри, но не делают достойным. Если ты хочешь принять нас в свою плоть, ты должен отдать больше. Ты должен доказать, что не просто сломлен, а способен обратить свою сломленность в оружие.

Яма пульсировала, вторя их приговору. Холодные руки — невидимые, бесчисленные — проникли сквозь мою грудь, копаясь внутри, разыскивая то единственное, за что я всё ещё цеплялся.

— Каждое Вознесение проходит по-своему. Каждый претендент проходит суд в одиночку. Каждый должен уничтожить то единственное, что ещё удерживает его человеком. Такова цена. Таково доказательство.

Хор раскололся на тысячи голосов, накладывавшихся друг на друга. Этот звук скрежетал у меня в голове, словно камень, трущийся о кость.

— Для тебя, Сальваторе… это любовь.

Эти слова сковали сам воздух.

— Этот голод, который всегда владел тобой. Эта слабость, которая пожирала тебя. Ты жаждешь её. Изнываешь без неё. Убиваешь ради неё. Вырви её из себя. Вырви своё сердце из груди и сожги его в Яме. Только тогда ты сможешь возвыситься. Только тогда мы решим, достоин ли ты.

Мою грудь сдавило так сильно, что казалось, будто рёбра вот-вот расколются, а сердце превратилось в открытую рану, ожидающую удара клинка.

— Мы не раздаём короны. Мы пожираем. Мы срываем всё лишнее. Мы ломаем. И когда от тебя ничего не останется, мы принимаем решение. Если мы примем тебя — ты Вознесёшься. Если нет — ты сгниёшь здесь навеки, а твоя душа станет ещё одним шёпотом во тьме.

Яма содрогнулась. Тени извивались, словно буря, заключённая в живую плоть. Их последний приговор ударил по мне, будто слова, высеченные в железе.

— Заслужи это. Умри ради этого. И если ты восстанешь, то уже не человеком, а чудовищем, наделённым немыслимой силой.

Камень подо мной раскололся. Тени разошлись в стороны, словно разорванная кожа.

И тогда они предстали передо мной — мои призраки, мои желания, каждое лицо и каждый грех, которые я когда-либо пытался похоронить.

Первой появилась Амара. Её глаза блестели от жара, губы дрожали, словно всё это время она жаждала только меня. Её пальцы скользнули по моей челюсти, вниз по шее, затем легли под подбородок, заставляя меня приблизиться к её губам. Её голос струился, словно дым.

— Сальваторе, любовь моя. Я всегда должна была принадлежать только тебе. Останься со мной, и я больше никогда не отвергну тебя. Я отдам тебе всю себя — свои губы, своё тело, свою любовь — навсегда.

Её губы коснулись моих — медленно, опьяняюще, наполняя меня той преданностью, о которой я так долго молча мечтал.

Следом появилась Хелена — живая, сияющая, с улыбкой, наполненной желанием. Она прижалась ко мне всем телом. Её горячее дыхание обожгло моё ухо, прежде чем она коснулась губами его края, а затем впилась с жадностью в мои губы. Её голос дрожал от желания.

— Ты помнишь меня, Сальваторе? Те ночи, когда я тайком улыбалась тебе? Это было лишь начало. Останься, и я буду гореть для тебя, принадлежать тебе, тонуть в тебе… снова и снова.

Её поцелуй поглощал меня. Её язык был сладким и греховным, а тело всё сильнее прижималось ко мне, пока у меня не перехватило дыхание.

А затем появился мой отец.

Не тот зверь. Не то чудовище.

Гордый. Сильный.

Он заключил меня в крепкие объятия, прижимая к груди, от которой больше не веяло яростью — только гордостью. Его низкий голос прогремел у самого моего уха.

— Мой сын. Мой наследник. Моя кровь. Я горжусь тобой. Ты — моё наследие. Моя корона. Останься, и тебе больше никогда не придётся жить без любви. Останься, и я буду чтить тебя до конца времён.

А затем появился Лазарус.

Он смотрел на меня так, словно не мог насытиться этим взглядом, — с благоговением, надломленный, но с чувством, куда более глубоким. Он обхватил моё лицо ладонями и прижался лбом к моему лбу. Его дыхание дрожало, касаясь моих губ, а голос был хриплым от одержимости.

— Ты для меня всё, Сальваторе. Мой брат. Мой король. Мой бог. Я люблю тебя. Ты значишь для меня больше, чем собственная жизнь.

Эти слова ударили сильнее цепей, больнее любого клинка. Он обнял меня, прижимая к себе так отчаянно, словно стоило ему отпустить — и он погибнет.

— Останься, — снова прошептал Лазарус, и его голос дрогнул, превратившись почти в молитву. — Останься, и позволь мне поклоняться тебе вечно. Останься, и я никогда тебя не оставлю. Останься, и я всегда буду принадлежать тебе.

Они окружили меня своими поцелуями, прикосновениями, своим поклонением. Амара тихо застонала у моих губ, сгорая от своей преданности. Поцелуй Хелены стал глубже, и мне казалось, что я вот-вот задохнусь. Отец сжимал меня в объятиях, наполняя чувством гордости, которого я никогда прежде не знал. Руки Лазаруса дрожали от любви, а его голос звучал у самого моего уха, словно клятва.

— Я люблю тебя, Сальваторе. Ты значишь для меня больше всех и больше всего на свете. Ты мой король, мой бог, смысл каждого моего вдоха. Останься, и я больше никогда не позволю тебе пасть. Останься, и я буду поклоняться тебе до конца времён.

Его губы коснулись моего виска, а руки ещё крепче прижали меня к себе. Это была уже не просто преданность — это было поклонение, настолько глубокое, что оно жгло. От этого поклонения я чувствовал себя уже не человеком, а чем-то неизмеримо большим.

Их тепло медленно проникало в меня, заполняя пустоту, которую оставили цепи и плети, голод и предательство.

Эйфория.

Ослепляющая. Бесконечная эйфория.

Я чувствовал, как она проникает глубже плоти — в кости, в самый костный мозг. Это была не просто любовь. Это было чувство принадлежности. Всё, чего меня лишили ещё в детстве, теперь обрушилось на меня, словно огонь и мёд.

Я цеплялся за это чувство, отвечал на их поцелуи, позволял себе тонуть в нём. Губы Амары, желание Хелены, гордость моего отца, поклонение Лазаруса — всё это переполняло меня, пока я не начал задыхаться, опьянённый этой преданностью.

И, боги…

Я хотел, чтобы это никогда не заканчивалось.

Впервые в жизни я чувствовал себя целым. Не опустошённым. Не сломленным.

Цельным.

Тени зашептали, их голоса обвились вокруг моего сознания, словно бархатные цепи.

— Теперь ты понимаешь, Сальваторе? Вот чего ты жаждешь. Вот по чему ты изнываешь. Останься, и это никогда не закончится. Останься, и тебе больше никогда не придётся жить без любви. Это царство станет твоим. И они тоже станут твоими. Навеки.

Я хотел им поверить. Колени подогнулись, тело задрожало, а желание и голод одна за другой накатывали на меня волнами.

Я проигрывал любви.

Я проигрывал желанию.

И, боги, это поражение было подобно эйфории.

Их голоса обвились вокруг меня, словно цепи, сотканные из дыма и железа, сжимаясь всё сильнее, пока не заныли кости.

Амара тихо застонала, прижимаясь губами к моим.

— Если ты останешься, тебе больше никогда не придётся быть одному.

Поцелуй Хелены стал глубже, её ногти впились мне в грудь.

— Я буду гореть ради тебя вечно. Не оставляй меня.

Отец стиснул меня в объятиях ещё крепче, и его голос прогремел властно.

— Останься, сын. Останься, и я буду любить тебя так, как никогда не любил при жизни.

Лазарус прижимался ко мне, отчаянно шепча:

— Я люблю тебя, Сальваторе. Я никогда тебя не оставлю. Останься со мной. Навсегда.

Их прикосновения заполняли каждую пустоту внутри меня. Я хотел этого.

Боги…

Я хотел этого сильнее, чем самого дыхания.

Но шёпот теней стал холоднее, жестче, и тепло на моей коже дрогнуло.

— Или… ты можешь Вознестись. Ты должен вырвать сердце из своей груди и раздавить его в собственной ладони. Скорми его нам, и тогда ты возвысишься. Но знай, Сальваторе…

Яма содрогнулась, а шёпот вонзился в мой череп, словно лезвия.

— Если ты откажешься от этого, ты больше никогда не почувствуешь любви. Ты навеки останешься пустым, опустошённым, холоднее самой могилы. Ты лишишься всех чувств, лишишься способности испытывать эмоции. Ты навсегда забудешь эту сладость, это тепло, этот экстаз. Лишь истинная любовь — редкая, нерушимая, вечная — сможет однажды вновь пробиться сквозь эту пустоту. Но никто не обещает, что ты когда-нибудь её найдёшь. Возможно, тебе суждено пройти всю свою вечность опустошённым.

Их смех скользнул по моим костям, словно ржавые лезвия.

— Такова цена Вознесения. Забудь это чувство. Забудь любовь, по которой ты так отчаянно тоскуешь. Позволь ей умереть в твоих руках. Взамен ты обретёшь силу. Станешь несокрушимым. Станешь Лордом Тени.

Амара снова поцеловала меня, отчаянно прошептав:

— Не оставляй меня. Не отказывайся от этого.

Губы Хелены скользнули по моей шее, и её чувственный, дрожащий голос прошептал:

— Выбери меня, Сальваторе. Выбери любовь. Не тени.

Отец сжал меня крепче, и его голос прогремел властно:

— Останься, сын. Останься, и тебе больше никогда не придётся жить без любви.

Глаза Лазаруса пылали поклонением. Он крепко прижимался ко мне, а его голос дрожал.

— Я люблю тебя. И всегда буду любить. Останься.

Тени вдавили свой последний приговор в самый костный мозг.

— Выбирай сейчас, Сальваторе. Либо останься и утонешь в преданности — в любви, поклонении, вечном плену славы. Либо вырви сердце из своей груди, отвергни любовь и восстань чудовищем. Ты не можешь получить и то, и другое.

Мою грудь свело судорогой. Рёбра натянулись так, словно сам этот выбор уже разрывал меня изнутри.

— Ты можешь остаться здесь, Сальваторе, и это никогда не закончится. Эта сладость. Это тепло. Это поклонение. В Яме Теней ты останешься навеки. Будешь есть, дышать, прикасаться, желать и быть любимым. Губы Амары всегда будут принадлежать тебе. Преданность Хелены никогда не поколеблется. Отец больше никогда не поднимет на тебя руку. Лазарус никогда тебя не оставит. Останься, и это станет твоей жизнью на всю вечность.

Но затем шёпот теней стал холоднее и рассёк эйфорию, словно клинок.

— Но если ты Вознесёшься… если покинешь эту Яму и вернёшься в мир людей, тебе придётся вырвать из себя любовь и желание. Ты должен вырвать сердце из своей груди и раздавить его в собственной ладони. Выжечь свой голод, свою тоску, свою любовь. Ты больше никогда не испытаешь этого. Никогда больше не почувствуешь этого тепла. Никогда больше не узнаешь желания так, как его знают другие люди.

Тепло начало угасать. Их прикосновения задрожали.

Мою грудь свело судорогой. Рёбра натянулись до боли. Слёзы обожгли глаза. Потому что я знал правду.

Если я останусь, то больше никогда не покину эту Яму.

Если уйду, то больше никогда не стану прежним.

Оба выбора означали смерть.

Но лишь один из них вёл к Вознесению.

Яма Теней пришла в движение.

Тени закружились, постепенно принимая очертания человека.

Меня.

Он стоял в дальнем конце Ямы — обнажённый, неподвижный, не мигая. Моё собственное отражение, сотканное из дыма и воспоминаний. Отблески огня скользили по его лицу, превращая глаза в две бездонные пустоты.

Шёпот прокатился по темноте — низкий, многоголосый. Казалось, сама Яма говорила сразу тысячей глоток.

— Сделай свой выбор, Сальваторе Лориан. Человек перед тобой — это всё, что осталось от тебя. Прими его… или навеки останься прикованным к тому, кем ты был.

У меня перехватило дыхание.

— Нет, — прошептал я, качая головой. — Нет… боги, пожалуйста…

Фигура заговорила моим голосом — тихим, умоляющим.

— Не надо, — сказал он, делая шаг ко мне. — Ты потеряешь всё.

Позади него снова ожили видения.

Плачущий голос Амары.

Отчаянный крик Хелены.

Глухая мольба моего отца.

И Лазарус — сломленный, шепчущий:

— Останься. Я люблю тебя. Останься.

Их голоса обвились вокруг меня, словно цепи, утягивая меня к жизни, которая мне больше не принадлежала.

Отражение медленно подняло дрожащую руку.

— Ты ещё можешь остаться человеком, — сказал он. Его лицо было моим. Лицом того мальчика, который когда-то молился о доброте. Лицом мужчины, который всё ещё хотел быть любимым.

Яма нетерпеливо зашипела. Воздух обжигал холодом.

Я шагнул вперёд. Мои руки дрожали, когда я потянулся к нему. Наши взгляды встретились — две пары глаз: одна смертного, другая обречённого.

— Прости, — сказал я, и мой голос был лишь тенью самого себя. — Ты не можешь пойти со мной.

Не дав ему ответить, я схватил его за горло и прижал ладонь к его груди. Под моей рукой поддалась плоть, один раз дрогнув в такт сердцу — человеческому и теневому одновременно, бившемуся в нас обоих.

Яма выдохнула. Этот звук был похож на шелест тысячи клинков, одновременно покидающих ножны.

Он успел прошептать лишь одно слово — «пожалуйста», — прежде чем я вырвал своё сердце.

Оно билось у меня в ладони — отчаянно, испуганно, живое. Последний отголосок моей человечности.

— Заберите его! — взревел я, поднимая сердце над головой. — Заберите всё, что от меня осталось! Если мне не суждено быть любимым, тогда позвольте мне принадлежать вам. Сделайте меня Лордом Тени!

Я раздавил своё сердце, и пепел просыпался сквозь мои пальцы, рассеявшись в воздухе.

Яма Теней взвыла не от ярости, а от торжества. Этот вой расколол сам мир. Видения рухнули, их лица исказились, сгнили и рассыпались, превратившись в визжащие тени, которые царапали стены, прежде чем исчезнуть, обратившись в прах.

Боль поглотила меня. В груди образовалась пустота, но крови не было. Эта рана была нанесена не плоти — она прожигала нечто гораздо более глубокое. Часть моей души.

Моя тень рухнула на колени и растворилась в чёрном дыму. Этот дым ринулся ко мне, вливаясь в рот, в вены, в лёгкие, пока всё моё тело не задрожало от огня.

Я чувствовал каждое мгновение своего перерождения, пока тьма вплеталась в мышцы, кости и костный мозг. Под моей кожей вспыхнули символы, раскалённые, словно тлеющие угли.

Моя тень отделилась от меня, опустилась передо мной на колени, словно зверь перед своим хозяином, а затем снова слилась с моим телом.

Когда я сделал вдох, изо рта вырвался чёрный дым.

Я опустил взгляд на свои руки — дрожащие, покрытые знаками, с венами, горевшими чернилами и светом. Я больше не чувствовал ни любви, ни сострадания, ни тепла. Всё исчезло — вырезанное из меня, обращённое в ничто.

Яма склонилась передо мной. Стены содрогались от огня и теней, земля трескалась у меня под ногами. Шёпот сменился. Смех превратился в благоговение, насмешка — в трепет, и тысячи голосов прогремели, словно одновременно разорвавшиеся цепи.

— Большинство людей страдают. Большинство людей истекают кровью. Большинство людей умирают. Но ты отдал нам больше. Ты отдал нам самого себя. Ты заслужил корону не как человек, а как чудовище.

Хор стал тише, глубже, проникая в самый костный мозг.

— Сальваторе Лориан. Ты заслужил своё место среди нас. Неважно, как сильно ты жаждал любви, неважно, насколько отчаянно нуждался в ней, — ты бросил её в огонь. Ты выбрал корону. Ты выбрал тени. Ты выбрал нас.

Эти слова пронзили меня, словно гвозди. Окончательно. Навеки.

— Теперь ты Лорд Тени. Могущественный. Недосягаемый. Всё, чего ты пожелаешь, станет твоим. Всё, о чём ты мечтаешь, ты сможешь воплотить. Мир склонится перед тобой, потому что цепи, сковывающие людей, больше не властны над тобой.

Я с трудом поднялся на ноги. На моей груди светились чёрные кольца. Глаза пылали, окружённые кольцами обсидианового пламени. Моё тело переродилось, став одновременно чудовищным и божественным.

Но внутри меня была лишь пустота. Тепло исчезло. Любовь, которую я успел почувствовать, — поцелуй Амары, желание Хелены, гордость моего отца, шёпот Лазаруса: «Я люблю тебя», — обратилась внутри меня в пепел.

Я Вознёсся. Не как сын. Не как брат. Не как возлюбленный.

А как один из них.

Лорд Тени.