ГЛАВА 19

ЛАЗАРУС

Стражники потащили нас обратно в камеру. Железо глубоко впивалось в мои запястья, сдирая кожу до кости. Воздух смердел ядом и кровью, и этот запах лип к моей коже, словно гниль. Ноги дрожали не от слабости, а от усталости нести в себе ярость, которой больше некуда было вырваться.

Они втолкнули нас внутрь. Решётка с грохотом захлопнулась за нашими спинами, и этот лязг эхом прокатился по коридору, словно похоронный звон.

Я не смотрел на Сальваторе. Не мог. Потому что, если бы посмотрел, задушил бы его прямо там, где он стоял.

Тишина сомкнулась вокруг нас. Это был не покой — это было давление, тяжёлое, как камень, вдавливающееся мне в голову, пока сама тишина не начала реветь. Но в моей голове тишины не было. Там царил хаос, буря, разрывавшая меня изнутри.

Орин. Риан.

Сначала перед глазами возникли их лица.

Орин, который всё ещё умел смеяться в этой яме, полной костей. Риан, который доверился мне, когда больше никто не доверял, который поверил в меня там, где сама вера уже умирала. Вопреки всему мы стали братьями. На какое-то время их дружба сделала эту проклятую крепость почти терпимой.

И Сальваторе убил их.

Забил своим молотом так, будто они ничего не значили. Я до сих пор видел, как голова Орина раскалывается, словно сгнивший плод, до сих пор слышал, как внезапно оборвался крик Риана. Их кровь окрасила песок, впитавшись в него так, будто сама земля давно ждала возможности её выпить.

Мои друзья. Мои братья. И Сальваторе убил их.

И всё же я не убил его.

Боги, у меня был шанс — клинок у его горла, его кровь была готова пролиться мне в руки. Но я этого не сделал. Я остановился. Ради Амары.

Я убедил себя, что милосердие подарит ей свободу. Что Северен, возможно, пощадит её. Что, пощадив Сальваторе, я спасу её. Но милосердие было ложью в этом месте. Милосердие умирало раньше виновных.

Потому что я оказался слабым. Потому что оказался идиотом. И за это Амару бросили в огонь.

Её лицо всё ещё горело у меня перед глазами — волосы, зажатые в кулаках стражников, когда они тащили её прочь, сорвавшийся голос, когда она кричала моё имя. Я не знал, жива ли она. И эта неизвестность сама по себе была смертью. Каждый мой вдох нёс её крик, и с каждым выдохом он всё глубже вгрызался в меня.

И сквозь всё это я продолжал слышать Сальваторе.

Сломленного. Истекающего кровью. Его голос был сорванным и отчаянным.

Я никогда не смог бы убить тебя… потому что люблю тебя.

Эти слова прожгли меня, словно яд. Даже сейчас они эхом звучали у меня в голове, заползая в трещины моих мыслей.

Любовь.

Он говорил о любви, пока всё, что я любил, горело из-за него.

Любовь.

От него?

От тех самых рук, что зарубили моих друзей, что пытались отнять у меня Амару, что затащили меня в сам ад.

От одной этой мысли всё внутри скручивалось так, что я едва мог дышать. Это была болезнь. Зараза. И всё же я не мог вырвать её из своей головы.

Яма со змеями сделала всё только хуже.

Северен назвал её Горнилом Змей.

Но в ней не было никакой славы. Никакого торжества. Только тени, яд и смерть. Смотреть, как Сальваторе сражается рядом со мной — тот самый человек, которого я хотел убить, — наполняло меня такой яростью, что, казалось, она вот-вот разорвёт меня пополам.

Всё, во что я верил, превратилось в руины.

А потом был Северен.

Правда о нём до сих пор разъедала меня, словно кислота.

Мой отец.

Моя кровь.

Всю свою жизнь я строил на лжи. Сын солдата. Наследник героя. Я носил эту историю, как доспех, как щит от всей грязи этого мира. Но теперь я знал правду.

Я родился не от чести.

Я родился от тьмы.

Я был порождением чудовища.

Самого Лорда Тени.

От одной этой мысли меня мутило. Мне хотелось вырвать себе вены из рук, лишь бы выпустить из себя его кровь. Я ненавидел себя за кровь, которая текла в моих жилах. Ненавидел ту часть себя, что принадлежала ему.

Я опустился в угол камеры, подтянув колени к груди. Сырая каменная стена впивалась мне в спину. Я вцепился пальцами в голову, словно мог собственными руками вырвать из неё воспоминания. Челюсть болела от того, как сильно я сдерживал крик, рвавшийся наружу.

Я ненавидел Сальваторе за то, что он сделал.

Я ненавидел себя за то, что оставил его в живых.

Но сильнее, чем нас обоих, я ненавидел Северена.

Потому что если в моих жилах текла его кровь, значит, возможно, он был прав.

Возможно, мне никогда и не суждено было стать никем, кроме чудовища.

Дверь со скрипом приоткрылась.

На одно мгновение я решил, что это очередной сон. Один из тех жестоких снов, которые начинаются с милосердия, а заканчиваются кровью. Но затем в полоску света скользнула тень — маленькая, дрожащая, настоящая.

— Лазарус.

Её голос был едва слышен.

Но это был её голос.

Амара.

Моё сердце сбилось с ритма. Я не доверял собственным глазам. Она должна была исчезнуть. Должна была стать добычей чудовищ Северена, обратиться в пепел или остаться лишь воспоминанием. Но свет факела коснулся её лица — бледного, покрытого синяками, такого хрупкого, — и впервые за долгие недели что-то, похожее на жизнь, снова шевельнулось у меня в груди.

— Амара… — её имя сорвалось с моих губ, словно молитва, которой пришлось ждать слишком долго, и я поднялся на ноги, пока она подходила ближе.

— Тише, — прошептала она. — Они меняют караул. У нас мало времени.

Но прежде чем я успел остановить себя, прежде чем разум догнал то, что сердце уже давно поняло, я притянул её к себе.

Воздух одновременно вырвался из наших лёгких.

Она идеально прижалась ко мне, будто была создана, чтобы заполнить ту пустоту, которую это место вырвало из моей души. Её руки обвили мою шею, возвращая меня в реальность, в существование которой я уже несколько дней не верил.

— Амара… — снова прошептал я, и голос надломился.

Она склонила голову, пока наши лбы не соприкоснулись. Наше дыхание смешалось — неровное, хрупкое. Мир затих. Я чувствовал запах страха, всё ещё державшийся на её коже, солоноватый вкус слёз, которых она так и не пролила. Мой большой палец медленно, почти благоговейно скользнул по её щеке, очерчивая исчезающий синяк, словно я мог забрать её боль себе. Она не отстранилась. И я тоже. Я лишь вдыхал её, боясь, что стоит мне моргнуть — и она исчезнет.

Потом она приподнялась на носках, и наши губы встретились.

В этом поцелуе столкнулось всё, что нас заставили похоронить.

Он обжигал.

Он отдавал солью, дымом и всем, что отняло у нас это место. Её дыхание дрожало у моих губ, и на одно короткое мгновение весь мир сузился до этого единственного прикосновения — отчаянного, яростного, живого.

На краю комнаты шевельнулись тени, перешёптываясь, словно безмолвные свидетели.

Мне было всё равно.

В это мгновение существовала только она.

Доказательство того, что в этой тьме всё ещё смогло выжить что-то чистое.

Когда наши губы разомкнулись, она не отступила. Её дыхание всё ещё касалось моих губ, отдавая пеплом и сладостью её кожи.

— Я думал, что потерял тебя, — прошептал я ей в волосы. — Думал, тебя больше нет.

Она подняла лицо. В тусклом свете масляной лампы её глаза мягко блестели. Она подняла руку — огрубевшую от работы, перевязанную льняной тканью, — и осторожно провела пальцами по синякам на моей челюсти, словно могла одним прикосновением стереть всё, что с нами сделало это место.

— Они забрали меня, — сказала она, и её голос дрожал скорее от ярости, чем от страха. — Они издевались надо мной, Лазарус. Избивали, пока я не перестала стоять на ногах. Но я выжила. — Она крепче стиснула челюсти, и свет лампы выхватил синяк на её шее. — Я никуда не исчезну.

Прежде чем я успел что-либо сказать, её пальцы коснулись моих губ, заставляя меня замолчать.

— Это ещё не всё, — прошептала она. Её слова дрожали, но скрытая под ними твёрдость была несокрушимой. — Есть вещи, которых ты не знаешь об этой тюрьме… о том, что здесь делает Северен. — Она бросила взгляд в сторону коридора. — Но не сейчас. Стражники скоро вернутся. Мне нужно обработать ваши раны, пока они не заметили, что вас нет в камере. Вы оба должны пойти со мной. Быстрее.

Её слова вошли в меня, словно клинок.

Факел затрещал, и тени на стенах будто подались ближе, прислушиваясь. Казалось, сам воздух ожил, став густым от тяжести скрытых тайн.

Всё, что нам пришлось пережить до сих пор, было лишь началом.

Мы выскользнули в коридор. Босые ступни касались холодного камня, а стены пропитались запахом смолы и ржавчины. Шипение масляных ламп эхом разносилось по узкому проходу, и пламя каждой из них склонялось, когда мы проходили мимо. Даже Сальваторе молчал, волоча за собой цепь, словно хвост умирающего зверя.

Амара провела нас через потрескавшуюся арку в узкий проход, скрытый за главным залом. Воздух стал теплее, наполняясь запахом трав и горящего масла.

В конце коридора тусклый свет расширился, открывая небольшую комнату — её целительскую.

Это было всего лишь небольшое помещение, выдолбленное в камне, но в нём ощущалось почти священное спокойствие. На низких полках стояли глиняные сосуды с измельчёнными корнями, сушёными цветами и порошком пепла. На деревянном крюке висели полосы льняной ткани. Над неглубоким очагом парил бронзовый таз, а от воды поднимался аромат растолчённой мяты и мирры.

— Садитесь, — сказала она мягко, но твёрдо.

Я опустился на плетёную циновку возле таза, и грубые волокна впились в кожу. Воздух был тяжёлым от жара и запаха трав. Рядом со мной медленно сел Сальваторе, и свет лампы лёг на шрамы и полузажившие рубцы, пересекавшие его спину. На нас обоих были только рваные льняные штаны; наши обнажённые груди были перепачканы грязью и засохшей кровью.

Амара опустилась между нами на колени. Её руки дрожали, когда она взяла маленький глиняный горшочек и зачерпнула пальцами бледно-зелёную мазь. Её запах поднялся в воздух — свежий и резкий: растолчённая мята, мёд, дым и что-то ещё, царапающее горло, словно воспоминание.

— Будет щипать, — тихо предупредила она.

Её пальцы коснулись глубоких ран на моих рёбрах. Мазь обожгла кожу, словно только что выкованная бронза, а затем прохлада начала медленно проникать в разорванную плоть. Я крепче стиснул зубы и промолчал. Боль не была для меня чем-то новым. А вот звук её голоса — был.

Её руки были уверенными, хотя ткань, которой она обрабатывала мои раны, была грубой — льняной, истёртой почти до нитей. Каждое движение стирало засохшую кровь, грязь и въевшиеся следы старых ран, прилипших к моей коже. Когда она перевязала мои рёбра, её движения были быстрыми и уверенными, а каждая туго затянутая повязка помогала мне держаться прямо, удерживая меня одним целым ещё немного дольше.

Я не мог перестать смотреть на неё.

На тёмный синяк, расползавшийся по её щеке.

На потрескавшуюся кожу на её запястьях.

На усталость, спрятанную в глубине её глаз.

Каждая отметина на её теле подпитывала ярость, всё сильнее скручивавшую меня изнутри. Они причинили ей боль. Они прикасались к ней. Пытались сломать её.

А меня не было рядом, чтобы защитить её.

Эта мысль грызла меня изнутри, пока мои руки не начали дрожать.

Закончив, она подняла руку и осторожно стёрла грязь с моего лица. Её большой палец мягко скользнул по моей челюсти. На мгновение её взгляд стал мягче. Это прикосновение едва не сломило меня. Я почти подался ему навстречу, почти забыл, где мы находимся, почти поверил, что такой покой всё ещё может существовать.

— Тебе не следовало приходить, — сказал я. Мой голос звучал тихо, хрипло и сухо.

Она подняла на меня взгляд.

— Если бы я не пришла, — ответила она, — ты бы уже умер.

Огонь под бронзовым тазом дрожал, отбрасывая на стену её длинную тонкую тень, похожую на движущийся призрак. Она опустила ткань в горячую воду, и вместе с поднимающимся паром в воздухе разлился аромат шалфея, смывая въевшийся запах камня и крови, ставший нашей второй кожей.

— Амара… — её имя застряло у меня в горле. — Тебе не стоит так рисковать ради нас.

Её рука замерла, а с ткани капала обратно в таз вода.

— Я рискую настолько, насколько должна, — тихо ответила она. — Здесь никто не выживает, если просто подчиняется.

Снаружи, в коридоре, послышался глухой звук — чьи-то шаги, чей-то голос, слишком далёкий, чтобы разобрать слова. Она повернулась на шум, и всё её тело замерло. Затем снова посмотрела на меня, и огонь лампы превратил её глаза в расплавленный янтарь.

— Молчи, — прошептала она. — И дыши.

Тени у двери дрогнули, будто прислушиваясь. Потом, словно удовлетворившись услышанным, снова отступили во тьму.

Амара медленно выдохнула и повернулась к Сальваторе.

Сальваторе сидел рядом со мной, молча с тех самых пор, как мы вошли. Он сутулился, наполовину освещённый лампой, наполовину поглощённый тенью. Его грудь поднималась и опускалась неровно. Каждый вдох был коротким, выверенным, словно даже воздух должен был заслужить право попасть в его лёгкие.

До этого момента он не смотрел ни на одного из нас.

Когда Амара повернулась к нему, он поднял взгляд. На одно короткое мгновение между ними промелькнуло что-то обнажённое. Сначала стыд. Потом непокорность. А затем ещё что-то, чему я не мог подобрать название. Что-то настолько глубоко погребённое, что ему будто не было места в этом мире.

Она опустилась рядом с ним на колени. Движение было едва заметным, но в царившей тишине прозвучало почти как раскат грома. Её колени коснулись холодного камня, а покрытые синяками руки уверенно снова опустили ткань в горячий таз. Вода тихо зашипела, соприкоснувшись с травами. Запах мяты и дыма наполнил комнату, смешиваясь с запахом пота, крови и страха.

Сальваторе не отпрянул, когда она потянулась к нему. Он лишь следил за её рукой — следил за лёгкой дрожью, пробежавшей по её пальцам, прежде чем она сумела её подавить. Казалось, сам воздух между ними затаил дыхание.

Ткань коснулась его кожи, стирая грязь и кровь. В свете факелов вокруг них клубился пар — бледный, призрачный. Сальваторе крепче стиснул челюсти, но не отстранился.

Амара заправила нитку в иглу. Её руки не дрожали, но дыхание на мгновение сбилось, когда она наклонилась к нему.

— Будет больно, — тихо сказала она.

Первый прокол заставил его глухо застонать сквозь стиснутые зубы. Лицо исказилось от боли, но он не дёрнулся. Амара протянула нить через рану, стягивая её стежок за стежком. Кровь выступила снова, затем начала останавливаться. На его виске выступили капли пота. Один раз его губы приоткрылись, но ни единого слова так и не сорвалось с них.

С каждым новым стежком тишина в комнате становилась всё тяжелее.

Когда она закончила, её пальцы были перепачканы кровью, и запах железа стал ещё гуще. Она вытерла руки, смахнула пот со лба и посмотрела на нас обоих — на двух мужчин, которых когда-то знала, которых только что собрала по кускам своими уверенными руками, сидевших рядом, но разделённых пропастью, через которую невозможно было перекинуть мост.

Несколько мгновений никто из нас не произнёс ни слова.

Дышали только факелы.

Её взгляд медленно переходил с меня — всё ещё дрожащего от ярости — на Сальваторе, молчаливого, со свежими швами на теле. Воздух между нами был тяжёлым от всего, что оказалось разрушено. Она сильнее стиснула окровавленную ткань, пока костяшки пальцев не побелели.

Когда она заговорила, от прежней мягкости не осталось ничего.

— Я знаю, что вы больше не разговариваете. Вашей дружбе… вашему братству пришёл конец. Всё разорвано. Я слышала, как стражники перешёптывались о ваших испытаниях и о том яде, который Северен посеял в ваших головах. Но сейчас вы должны отбросить свою ненависть и выслушать меня. Только вы двое способны остановить то, что он творит здесь. Вы можете презирать друг друга, но если не научитесь сражаться вместе, люди, гниющие в этих камерах, никогда не обретут свободу. Они будут умирать с криками, а Северен будет питаться каждым из этих криков.

Её взгляд стал жёстче, и под синяками вспыхнуло пламя, готовое вырваться наружу.

— Вам не обязательно прощать друг друга. Вам даже не обязательно разговаривать друг с другом. Но вы должны встать плечом к плечу и положить этому конец. Избавьте их от этих мучений. Спасите их, пока Северен не вытянул из них всё до последней капли.

Её взгляд потемнел ещё сильнее. Следующие слова прозвучали медленно и жёстко.

— Эта тюрьма страшнее любых испытаний. Здесь дело не только в чудовищах или тенях. Под тронным залом он держит палаты… комнаты, полные людей, закованных в его волю. Мужчин. Женщин. Сексуальных рабов. Их сломанные тела используют снова и снова, пока от них не остаётся ничего. Он пытает их. Использует. А когда забирает всё, что они способны отдать… забирает и то, что остаётся. Он питается ими.

Воздух застрял у меня в лёгких.

Её слова придавили меня сильнее любых кандалов.

Мои пальцы впились в плетёную циновку так сильно, что грубые волокна рассекли ладони.

Во мне вспыхнула ярость — ослепительная, обжигающая.

— Откуда ты это знаешь, Амара? — резко спросил я, грубее, чем хотел. — Тебя держали взаперти. Избивали. Протащили через настоящий ад. Откуда ты можешь знать, что он делает там, во тьме?

Она посмотрела на Сальваторе, затем снова на меня, и в её глазах вспыхнуло что-то дикое, почти сломленное. Ужас, прорезанный отчаянным неповиновением.

— Потому что я видела это, Лазарус.

Воздух словно скис.

Пламя ближайшей масляной лампы зашипело, выбрасывая на пол искры. Между нами стал ещё гуще запах палёного льна и старой крови. Амара дрожащими руками отставила миску с мазью и окровавленные тряпки. Она сглотнула, подняла голову, и её взгляд скользнул в самый тёмный угол комнаты.

— Встаньте, — сказала она напряжённым голосом. — Оба.

В её тоне было что-то такое, что не оставляло места для возражений. Я поднялся раньше, чем успел подумать. Сальваторе последовал за мной медленнее. Он дышал неглубоко, а свет лампы полз по рубцам, полосовавшим его спину.

Амара пересекла комнату, почти бесшумно ступая по известняку, покрытому слоем пыли. Она опустилась на колени у дальней стены, почерневшей от вековой копоти. Просунув пальцы в трещину между каменными блоками, она напряглась и потянула. Каменная плита с глухим скрежетом сдвинулась, и снизу дохнуло жаром и тленом.

Смрад был живым — тяжёлый запах пота, гнили и крови, так глубоко въевшейся в землю, что, казалось, у неё появился собственный пульс.

— Там, внизу, — прошептала она. — Под этой комнатой… находится его покои.

Я присел рядом с ней и заглянул в открывшийся проём.

Под нами зияло глубокое помещение — узкий зал, освещённый коптящими факелами в глиняных настенных держателях. По стенам ползли тени. На низком ложе, застеленном тёмно-красной тканью, возлежал Северен.

Человек, которого мы никогда не должны были увидеть.

Его длинные седые волосы рассыпались вокруг него, улавливая свет факелов, словно нити серебристого пепла. Обнажённая грудь поблёскивала от пота, а мышцы были испещрены знаками, значения которых я пока не понимал. Его глаза, бледные, как угасающее пламя, горели голодом, не имевшим ничего общего с похотью.

На его бёдрах, уткнувшись лицом в ладони и рыдая, сидела женщина. Выражение лица Северена не изменилось. Одной рукой он грубо столкнул её с себя. Она ударилась о каменный пол и так и осталась лежать, дрожа всем телом.

— Приведите другую, — сказал он усталым голосом.

И эта усталость была страшнее жестокости.

Она означала, что он делал это так часто, что больше вообще ничего не чувствовал.

Двое заключённых вытащили из теней другую женщину. Её льняная сорочка была разорвана, а всё тело дрожало.

— Прошу… — хрипло выдавила она.

— Заберись на меня, — тихо произнёс Северен. Его голос стелился, словно дым.

Она отказалась.

Замотала головой.

Прижала ладони к камню, будто он ещё мог её защитить.

— Высечь её.

Хлыст рассёк воздух.

Раз.

Другой.

Кожа лопнула, и по телу узкими струйками потекла кровь. Звук ударов эхом прокатился по залу, словно гром в глубокой пещере. Её крики становились всё слабее. Всё тише.

И тогда я увидел это.

Северен запрокинул голову. Его губы приоткрылись, а дыхание стало медленным, благоговейным. Его длинные седые волосы зашевелились, хотя в зале не было ни малейшего ветерка, и пряди приподнялись, словно их тянула к себе сама тьма.

Тени на известняковых стенах начали извиваться, стягиваясь к нему, как змеи, ищущие тепла.

И тогда они появились.

Чёрные кольца.

Сначала едва заметные, словно синяки под кожей.

А потом ожили.

Они начали расползаться по его рукам, груди и шее, тонкие, словно нарисованные чернилами цепи, опоясывая его плоть идеальными кольцами. Одно за другим они вспыхивали, пульсируя тусклым, болезненным свечением, похожим на угли, проступающие сквозь пепел.

Воздух стал густым. Факелы склонились к нему, их пламя вытянулось, тихо шепча, пока шипело масло. Крики женщины дрогнули, застряли у неё в горле, а потом… совсем исчезли.

Я знал, что они не прекратились.

Звук всё ещё был там.

Его просто поглощали.

Северен забирал его у неё — её крики, её ужас, её страдания. Даже воздух содрогнулся, когда её боль вырвали из неё и пожрали.

Кольца вспыхнули ярче. Их свечение поползло по его телу, очерчивая линию плеч и впадину у основания шеи. Он выдохнул — медленно, прерывисто — и улыбнулся той самой тонкой, безгрешной улыбкой, с какой человек мог бы улыбнуться после молитвы.

Тени придвинулись ближе, прильнув к нему, словно молящиеся к святыне.

Это была не похоть.

Это была не жестокость.

Это был ритуал.

Северен питался её агонией так же, как древние боги когда-то питались жертвоприношениями, словно её страдания были благовонием, возносившимся к нему. Её тело содрогалось в конвульсиях; рыдания постепенно стихли, превратившись в тишину. Он вдыхал всё это — её отчаяние, её стыд, — пока сам воздух не задрожал от его наслаждения.

Отблески огня ложились на его кожу, окрашивая её в золотой цвет под движущимися чёрными кольцами. Его грудь тяжело вздымалась и опускалась, каждый вдох становился гимном погибели.

Меня затошнило. Желчь обожгла горло. Ноздри наполнил запах горелого масла и крови.

— Что… что это такое? — выдохнул я, хотя уже знал, что не должен был задавать этот вопрос.

Последняя мольба женщины сорвалась с её губ хрипом — наполовину молитвой, наполовину рыданием.

— Пожалуйста, господин Лорд Тени, я буду повиноваться.

Глаза Северена распахнулись.

Бледные, как луна, мерцающие тем древним, болезненным светом. А его улыбка стала ещё шире. Дикая. Торжествующая. Он выглядел так, будто заново родился.

Сальваторе застыл рядом со мной, сжав кулаки так сильно, что сухожилия побелели под кожей. Его молчание было тяжелее любых слов.

Мы оба увидели это — истину, поднимавшуюся из той ямы, словно дым.

Он был не просто человеком. И даже не чудовищем.

Он был чем-то иным. Чем-то, что никогда не должно было пережить гибель старого мира.

Звук смеха Северена — низкого, гулкого, отражавшегося от каменных стен, — преследовал меня до самой комнаты наверху.

И впервые в жизни я задал себе вопрос, на который не существовало ответа.

Что, блядь, вообще такое Лорд Тени?

Женщина подчинилась. Её конечности дрожали так, словно каждое движение могло разбить её на части. Она забралась к Северну на колени, подобно скоту, который ведут к залитому кровью алтарю. Оседлав его, она начала двигаться, прижимаясь к его телу, не из желания, а с бездушным отчаянием. Рыдания вырывались из её горла рваными всхлипами. Слёзы свободно катились по её лицу, обжигая кожу горячими дорожками, искажённую беспомощностью, в то время как её собственное тело предавало её, извиваясь под его железной хваткой.

— Если ты не заткнёшь этот жалкий вой, — прорычал Северен низким, хриплым голосом, дрожащим от предвкушения, — закончишь так же, как предыдущая.

Он небрежно махнул рукой в сторону теней.

Мой взгляд последовал за этим жестом, и что-то внутри меня оборвалось.

Эта фигура едва напоминала человеческое тело, не говоря уже о женщине. От неё осталась лишь растерзанная оболочка. Кожа свисала лоскутами, кости были переломаны, словно сухие ветки, и вывернуты под неестественными углами, будто кто-то часами их обгладывал. Горло было вспорото. Глаза вырваны. Рот навеки застыл открытым в последнем крике.

Девушка, сидевшая на нём сверху, прикусила губу так сильно, что та лопнула. Кровь смешалась с солью её слёз. Она пыталась заглушить звуки, и рыдания превратились в судорожные, прерывистые всхлипы, пока её бёдра двигались не от желания, а потому, что другого выхода не было. Руки Северена впились в её бёдра, словно когти, оставляя после себя синяки. Его веки дрогнули и закрылись, грудь беспорядочно вздымалась от жадных вдохов.

И тогда я увидела это — улыбку, всё шире расползавшуюся по его лицу с каждым её рыданием. Тени вокруг него сжимались всё плотнее, извиваясь, как змеи, пожирающие добычу.

Он наслаждался не самим происходящим.

Он пожирал всё это.

Её боль. Её стыд. Её унижение.

Он питался ею, и его тело содрогалось от извращённого экстаза, с которым раскалывалась её душа.

Тошнота внутри меня сменилась яростью. Горло сжалось. Я отвел взгляд, но яд уже жёг язык. Я повернулся к Сальваторе.

— Спорю, тебе это нравится, — выплюнул я, и каждое слово было словно удар ножом. — Ты сидишь здесь, смотришь, как он оскверняет и уничтожает её. Спорю, пока ты на это смотришь, у тебя член стоит.

Он резко повернул голову ко мне. В его глазах вспыхнули сначала потрясение, а затем ослепительная, раскалённая добела ярость.

— Какого хуя ты вообще так говоришь? — прошипел он, и его голос надломился, словно треснувшее дерево.

— Потому что ты чудовище, — холодно, режущим голосом ответил я. — Точно. Такое. Же. Как. Он.

Я почти закончил заделывать трещину в полу. Каменная плита уже наполовину встала на место, когда моя рука застыла. Что-то — то ли звук шагов, то ли чувство вины — заставило меня снова посмотреть вниз.

Они тащили ещё одну.

Но эта ещё не была сломлена.

Её глаза горели не страхом, а яростью. Лицо покрывали полосы пыли, волосы сбились в влажные от пота и грязи пряди. Она отбивалась от двух стражников, пока те волоком тащили её вперёд. Босые ступни скользили по залитым кровью камням. Когда её грубо швырнули на колени Северену, она застыла, сохранив непокорность до самого конца.

А потом она нанесла удар.

Её ногти полоснули по его груди, достаточно глубоко, чтобы выступила кровь. Звук — резкий треск разрываемой плоти — прорезал затхлый воздух, словно крик. Северен даже не отпрянул. Он лишь рассмеялся — низким, грубым смехом, отражавшимся от каменных стен.

— И меня тоже убьёшь, Лорд Тени? — прошипела она. Её голос дрожал не от страха, а от ярости. Она извивалась у него на коленях не в знак покорности, а в насмешку. Каждое движение было проклятием. Каждый вдох — оскорблением.

Смех Северена стал ещё жёстче, ещё более хриплым. Его руки поднялись — жадные, грубые, — вцепившись в неё так, словно она была вещью, которую можно использовать и выбросить. Он притянул её ближе, до боли вжимая в себя.

— Только не тебя, — прохрипел он, и уголки его губ растянулись в улыбке. — Ты всегда трахаешься лучше всех.

Звук его голоса, пропитанного похотью, жестокостью и торжеством, выворачивал меня наизнанку. Я чувствовал железный запах крови, въевшийся в камень запах плесени и смрад тел, которые уже давно перестали дышать.

Боги… как же я хотел его убить.

Но не мог.

Его смех сотрясал камеру — низкий, хриплый звук, просачивавшийся сквозь трещины в стенах. Мои руки дрожали, пока я задвигал каменную плиту обратно, закрывая отверстие. Скрежет камня о камень эхом разнёсся вокруг, словно крышка, захлопнувшаяся над могилой.

Я тяжело привалился спиной к стене, чувствуя, как холод камня медленно просачивается сквозь одежду к позвоночнику. Я дышал короткими, рваными вдохами. Сальваторе опустился рядом со мной — бледный, словно кость, с напряжённо стиснутыми челюстями. Амара молча села рядом с нами, не сводя глаз с пола. Её губы были сжаты так сильно, что побелели.

Никто из нас не произнёс ни слова.

Тишина давила со всех сторон. Она была гуще самой темноты, тяжелее удушливого зноя. Где-то наверху вода медленно капала со свода пещеры — размеренно, неумолимо, словно само время отказывалось умирать.

И тогда Амара нарушила молчание.

— Вот что он делает. — Она не отрывала взгляда от каменной плиты. — Северен питается. Болью. Агонией. Теми мгновениями, когда человеку кажется, что терять уже нечего. Каждый крик, каждый судорожный вдох, каждое рыдание, разрывающее душу, — он забирает всё это себе. Именно это делает его сильнее. Именно поэтому это место истекает страданиями.

Её слова вонзались в меня, словно ножи.

Она сжала кулаки, уперев их в колени.

— Каждый день сюда приводят новых пленников. Их затаскивают сюда, используют, выжимают досуха, а потом выбрасывают, когда ему уже больше нечего из них взять. И этому никогда не придёт конец. Пока кто-нибудь не уничтожит его.

Мою грудь жгли ярость, стыд и тошнота от всего, что мне довелось увидеть, но я не отвёл взгляда.

Она подалась вперёд, и в её голосе зазвенела сталь.

— Есть только один способ — уничтожить его навсегда. И сделать это можете только вы двое. Вы пережили самое страшное, что он мог с вами сотворить. Вы выжили там, где должны были погибнуть. Именно поэтому вы для него опасны.

Её взгляд поочерёдно остановился на мне и Сальваторе — твёрдый, непоколебимый, пылающий, словно пламя.

— В одиночку вам не справиться. Неважно, ненавидите ли вы друг друга. Неважно, готовы ли перегрызть друг другу глотки. Если вы не объединитесь, он сломает вас обоих. И эта тюрьма будет существовать вечно.

Она коснулась моей руки. Лёгкое прикосновение оказалось удивительно уверенным.

— Но если вы сможете… если встанете плечом к плечу и раз и навсегда убьёте Северена… тогда вместе с ним умрёт и это место. Дредхолд падёт. И мы все вернёмся домой.

Слово «домой» повисло между нами — хрупкое и почти невозможное.

Я посмотрел на Сальваторе. Когда наши взгляды встретились, в его лице больше не было ни насмешки, ни презрения. Только что-то настоящее, обнажённое до боли, — скорбь и глухая, выжигающая всё внутри ярость.

Наконец он нарушил молчание. Его голос прозвучал низко и хрипло.

— Мы сделаем это вместе. Свергнем Северена, освободим пленников и сожжём это место дотла.

Каждая частичка меня хотела выплюнуть ему в лицо, что он этого не достоин, что его руки уже по локоть в крови. Но лицо Амары — избитое, дрожащее — не позволило мне этого сделать. Смех Орина, слепое доверие Тарека, тела убитых, которые мы видели, — они тоже не позволили.

Я заставил себя произнести эти слова.

— Ради Амары. Ради каждой души, которую он пожрал в этой темнице. Мы уничтожим его. Вместе.

Амара выдохнула так, словно задерживала дыхание долгие годы. В её глазах загорелся холодный, ровный огонь.

Но я ещё не закончил.

Я наклонился ближе к Сальваторе, и мой голос стал твёрдым, как кремень.

— Слушай меня внимательно, Сальваторе. Когда всё закончится, когда Северен будет мёртв, а это место превратится в руины, между нами тоже всё будет кончено. Больше никакого братства. Никакой дружбы. Никаких «нас». Мы разойдёмся, и я больше никогда не хочу видеть твоё лицо.

Его челюсть напряглась, глаза сузились. Он медленно и коротко кивнул.

— Хорошо, — хрипло ответил он. — Потому что в тот день, когда всё закончится, я тоже больше никогда не захочу видеть твоё.

Мы не отводили взглядов друг от друга. Уже не как братья. И не как друзья. А как враги, которых связала одна общая цель.

Плечом к плечу. В последний раз. Ради последней войны.