ГЛАВА 8

ЛАЗАРУС

Утро ворвалось в мои сны, словно разбитое стекло — острое, ослепительное и слишком яркое, чтобы ему доверять.

Солнечный свет растекался по песку расплавленным золотом, отражаясь от неподвижной морской глади. Воздух пах солью, кедровым дымом и вчерашними углями, и на мгновение мне почти показалось, что боги наконец простили нас.

Рядом со мной спала Амара, закутавшись в плащ лишь наполовину. В её волосах запутался песок. Я осторожно смахнул несколько песчинок с её щеки. Она едва заметно пошевелилась, улыбнулась во сне и снова уютно устроилась в тепле.

Неподалёку от догорающего костра, широко раскинув руки и ноги, спал Сальваторе. Даже во сне его лоб оставался нахмуренным, словно война по-прежнему не отпускала его.

Я поднялся на ноги. После ночи на холодной земле всё тело ломило. От костра остались лишь почерневший пепел и слабый запах гари. Я разворошил его носком сандалии, наблюдая, как тонкие серые струйки дыма поднимаются вверх и растворяются в утреннем свете.

Амара собрала остатки нашего ужина — лепёшки, инжир — завернула их в льняную ткань. Она двигалась спокойно и уверенно. Давным-давно она научилась сохранять твёрдость рук, даже когда вокруг рушился весь мир.

Внезапный судорожный вдох нарушил тишину.

Сальваторе резко проснулся. Его грудь тяжело вздымалась, а взгляд лихорадочно метался, будто он ожидал увидеть врагов, появляющихся из-за дюн. Только найдя глазами меня, он постепенно успокоился.

Он тихо застонал и потер висок.

— Клянусь богами… это вино было настоящим ядом.

Амара негромко рассмеялась.

— Когда вернёмся домой, я приготовлю тебе отвар.

Её голос звучал мягко, но в нём слышалась привычная забота человека, который произносил эти слова уже бессчётное количество раз.

Она разломила лепёшку и протянула каждому из нас по куску.

Мы ели на ходу, ступая босыми ногами по прохладному песку, пока за нашими спинами тихо шумело море.

Впервые за долгие годы тишина между нами не была тяжёлой.

Это был покой.

Хрупкий.

Но настоящий.

Не тот, который дарят золото или пиры, а тот, что рождается после того, как ты пережил то, что должно было тебя убить.

Рука Амары легко коснулась моей.

Это прикосновение удерживало меня на земле и напоминало, что мы всё-таки выжили.

Дорога домой петляла среди созревших ячменных полей. Золотые колосья шелестели под ветром, а воздух был наполнен запахом земли и спелого зерна. Над низкими холмами ещё стелился утренний туман. На мгновение казалось, будто война наконец осталась позади.

Но потом я вспомнил мать.

В памяти всплыли вчерашние слова. Наш спор. Моя злость. То, как я бросил ей в лицо её прошлое. Я требовал сказать, кем был мой отец, а когда она отказалась, ответил ей жестокостью. Я говорил о её выборе. О её работе. О жизни, которую ей пришлось прожить одной. Мне нужна была правда, а вместо этого я причинил ей боль.

Мне следовало подождать.

Мне следовало её выслушать.

Когда я снова её увижу, я попрошу прощения. Скажу, что был неправ. Скажу, что готов ждать столько, сколько потребуется, пока она сама не сможет назвать имя моего отца.

Она заслуживала терпения.

Не гнева.

Эта мысль немного успокоила меня, когда сквозь утреннюю дымку показался наш дом.

Я был уверен, что всё ещё можно исправить.

Но в следующий миг внутри всё оборвалось.

Что-то было не так.

Дверь стояла распахнутой.

Разбитой.

Она была расколота посередине, словно кто-то выбил её топором.

Я остановился.

Сердце забилось так сильно, что стало трудно дышать.

За спиной всё так же шумело море.

Впереди стояла мёртвая тишина.

— Мама… — слетело с моих губ.

Я сорвался с места.

Сандалии скользили по утоптанной земле. Солёный ветер обжигал лёгкие. Сердце колотилось так сильно, что его удары заглушали всё вокруг.

Я влетел в дом.

И увидел её.

Мама лежала на глиняном полу.

Под её телом растеклась густая тёмная лужа крови, впитавшаяся в тростниковые циновки. Воздух был тяжёлым от запаха железа. Её рука была вытянута к двери, пальцы застыли полусогнутыми, словно она пыталась дотянуться до выхода. Голова была слегка повернута набок. Глаза полуоткрыты. Губы приоткрыты, будто последний вдох так и не успел превратиться в слова.

Я застыл.

А потом внутри меня всё рухнуло.

Я упал на колени.

Я не почувствовал боли.

Звук, вырвавшийся из моей груди, не был словом. Даже человеческим его нельзя было назвать. Хриплый, рваный, он поднялся из того места, где больше не существовало языка.

Я пополз к ней.

Глина впивалась в ладони, кровь скользила под пальцами. Когда я поднял её на руки, её тело безвольно обмякло, словно вода, вылившаяся из разбитого кувшина.

— Мама…

Это слово едва сорвалось с моих губ.

— Нет… Нет… пожалуйста…

Её волосы всё ещё пахли жасминовым маслом, дымом домашнего очага и домом.

Я уткнулся в них лицом, отчаянно пытаясь сохранить этот запах, удержать хоть что-то от неё.

Но кожа уже стала холодной.

И она больше не отвечала.

Именно тогда чувство вины разорвало меня изнутри.

Я так и не попросил прощения.

Ни за свою злость.

Ни за слова, которые бросил ей вчера.

Ни за то, что позволил гордости победить терпение.

Я думал, что ещё успею всё исправить.

Думал, что боги подарят мне ещё один день.

Но они не подарили.

Дом будто покачнулся вокруг меня.

Стены словно начали сдвигаться.

За распахнутой дверью шумело море — спокойно, равнодушно, словно насмехаясь над каждым моим вдохом.

Позади меня в дом вбежали Амара и Сальваторе.

Первой остановилась Амара.

— О боги… — выдохнула она дрогнувшим голосом. — Нет… Только не это…

Она опустилась рядом со мной. Подол её льняной туники коснулся пропитанной кровью циновки. Дрожащими пальцами она осторожно убрала волосы с лица моей матери, а затем бережно закрыла ей глаза.

— Пусть боги примут её без страданий, — тихо прошептала она. — Пусть её душа обретёт покой среди звёзд.

Её слова окончательно сломали меня.

Я склонился над матерью и прижался своим лбом к её лбу.

— Прости меня… — прошептал я. — Мне нужно было подождать. Нужно было проявить терпение. Я всего лишь хотел узнать правду… а теперь тебя больше нет.

Голос сорвался.

— Кто мог сделать это с тобой?.. За что?..

Рыдания сотрясали всё моё тело, оставляя внутри только пустоту.

Амара осторожно положила ладонь мне на спину.

— Мне так жаль, Лазарус, — прошептала она.

Но сожаление ничего не меняло.

Оно не возвращало дыхание в холодные лёгкие.

Не заставляло кровь снова течь по жилам.

Боль разрывала меня без всякой пощады.

Казалось, грудную клетку вскрыли, рёбра разломали, оставив сердце без защиты. Она провела меня через всю мою жизнь. Отдала мне всё, что у неё было. А теперь передо мной лежало лишь её остывающее тело на глиняном полу.

Перед глазами всё расплывалось от слёз и ярости.

Наш дом осквернили.

Мою мать убили.

Внутри меня всё разрывалось на части.

Сальваторе опустился рядом со мной. По его грязному лицу текли слёзы, челюсти были стиснуты так сильно, что на скулах заходили желваки.

— Мне жаль, — хрипло сказал он. — Клянусь богами, Лазарус, мы найдём того, кто это сделал. Мы заставим их заплатить.

Он с силой ударил кулаком по полу.

Грохот эхом прокатился по маленькому дому.

И в этот момент снаружи раздался гул.

Топот копыт.

Быстрые шаги.

Много шагов.

Сандалии тяжело застучали по земле.

Дверь с грохотом разлетелась.

Кедровое дерево раскололось, щепки брызнули во все стороны, когда створки с треском сорвало с петель. В дом ворвались стражники. Их бронза вспыхивала в утреннем свете, а гребни на шлемах качались в такт бегу.

Я даже не успел осторожно опустить мать на пол.

Чья-то рука вцепилась в мою тунику и одним рывком поставила меня на ноги. Хватка сдавила грудь так сильно, что я задыхался. В нос ударил запах пота и бронзы.

Другой стражник налетел на Сальваторе, заломил ему руки за спину и с силой впечатал лицом в глинобитную стену. Сальваторе зарычал, пытаясь вырваться, но против их силы не мог сделать ничего.

Под бронзовыми шлемами почти не было видно лиц.

Только холодные, пустые глаза.

Это был не обыск.

Они пришли за нами.

Амара закричала.

Пронзительно.

Отчаянно.

Она бросилась ко мне, но третий стражник перехватил её за талию. Ладонь грубо зажала ей рот, заглушая крик. Она отчаянно вырывалась, брыкалась, её волосы растрепались, закрывая лицо, но даже приглушённый крик всё равно прорвался сквозь весь этот хаос.

— Не смейте, блядь, трогать её! — взревел я, пытаясь вырваться из рук, удерживавших меня.

Стражник даже не колебался.

Его кулак врезался мне в челюсть.

Что-то хрустнуло.

Перед глазами вспыхнул белый свет.

Рот мгновенно наполнился горячим металлическим вкусом крови.

— Ты, Лазарус из Угарита, — холодно произнёс стражник, — арестован за убийство своей матери, Анатии.

Эти слова будто пронзили меня насквозь.

— Что?.. — выдохнул я. — Нет… Это неправда! Мы всю ночь были у моря…

Второй удар оборвал мои слова.

Голова дёрнулась в сторону.

Мир закружился.

— Ошибки нет, — прорычал стражник.

Из-под бронзового шлема на меня смотрели пустые, безжалостные глаза.

Затем он повернулся к Сальваторе.

— А ты, Сальваторе Лориан, обвиняешься в убийстве своего отца, лорда Лориана, а также в убийстве Хелены Элани, Азареля Мирана и Дагонеля Сулика. Твой клинок был найден на месте преступления.

Сальваторе застыл.

У него перехватило дыхание.

А потом его голос сорвался.

— Это ложь!

Один из солдат шагнул вперёд и поднял кинжал. Его бронзовое лезвие блеснуло в утреннем свете, потемневшее от засохшей крови.

— Это не мой кинжал! — крикнул Сальваторе. — Клянусь богами, нас кто-то подставил!

Сердце грохотало у меня в груди. Во рту стоял привкус пыли и крови.

— Это безумие! — закричал я. — Мы были вместе! Спросите жителей деревни! Спросите кого угодно!

Капитан шагнул вперёд, и его тень накрыла нас.

— Прибереги свои слова для тюремщика, — сказал он. Каждое слово прозвучало спокойно и окончательно. — В Дредхолде у тебя будет достаточно времени, чтобы говорить.

Это название пронзило меня ледяным холодом.

Дредхолд.

Оттуда никто не возвращался.

Даже невиновные.

Я судорожно втянул воздух и покачал головой.

— Нет… Нет, этого не может быть. Кто это сделал?!

Мне никто не ответил.

Чья-то рука, крепкая как железо, схватила меня за тунику и грубо подняла на ноги.

— Отпустите меня! — взревел я, вырываясь так отчаянно, что плечи обожгло болью.

Голос Сальваторе прорезал весь этот хаос.

— Сукины дети! Вы за это заплатите!

Его с силой впечатали в стену.

Глухой удар эхом разнёсся по дому.

Амара закричала.

Она попыталась броситься ко мне, но стражник удержал её, крепко обхватив рукой за талию. Она брыкалась, царапалась, её волосы растрепались, а карие глаза были широко распахнуты от ужаса.

— Прекратите! Это не он! Никто из них этого не делал!

Её крик сорвался на рыдание, когда стражник грубо схватил её за челюсть, отвернул лицо в сторону и заставил замолчать.

Голос капитана перекрыл всё.

— Увести их.

Всё происходящее было неправильным.

Кто мог убить мою мать… И сделать убийцей меня?

У нас не было врагов.

Не было богатства.

Не было власти.

В Угарите мы были никем.

Слишком незаметными.

Слишком незначительными.

И всё же кто-то решил уничтожить нас.

Снаружи безжалостно палило солнце. Его свет был таким ярким, что делал всё вокруг ещё страшнее. По земле тянулись длинные узкие тени.

Нам завели руки за спину и туго связали грубой пеньковой верёвкой. Она глубоко впивалась в кожу, уже содранную и избитую после борьбы.

Стражники молчали. Их молчание было страшнее любых ударов. Они грубо толкнули нас с Сальваторе вперёд, крепко вцепившись в плечи. Затем без лишних слов швырнули в повозку.

Без церемоний.

Без уважения.

Словно падаль.

Лошади тронулись с места, поднимая густые клубы пыли. Колёса заскрипели. Сухой воздух обдирал горло. Запястья пульсировали от боли. Казалось, сердце вырвали из меня живьём.

Прошло несколько минут.

Нас окружала не тишина.

Только скрип дерева.

Мерный стук копыт.

И звон железа, которым сопровождали обречённых.

Первым заговорил Сальваторе.

Его голос был тихим, хриплым и пропитанным яростью.

— Тот, кто всё это устроил, хотел стереть нас с лица земли. Кто-то затеял игру, которая намного больше нас. И когда я найду его… я скормлю его тьме.

Я медленно повернулся к нему.

Горло словно было забито песком.

— Скажи мне правду, — произнёс я.

Мой голос едва пробивался сквозь скрип колёс.

— Ты убил своего отца? И остальных?

Каждое слово вырывалось так, будто снова вскрывало старую рану.

Но я должен был спросить.

Мир уже горел.

Что изменит ещё одна правда, брошенная в этот огонь?

Сальваторе поднял на меня глаза.

На его щеке засохла тёмная полоса крови, растрескавшаяся, как пересохшая земля. Глаза покраснели, но взгляд оставался твёрдым.

Так смотрит человек, который уже переступил через стыд.

— Клянусь тебе, Лазарус, — сказал он. — Когда я уходил, мой отец был жив.

Но о других…

О Хелене.

Об Азареле.

О Дагонеле.

Он не сказал ничего.

Ни отрицания.

Ни оправдания.

Только молчание.

Тяжёлое.

Удушающее.

И оно сказало мне больше, чем могли сказать любые слова.

К горлу подступила тошнота.

Я отвернулся, так сильно стиснув зубы, что боль пронзила всю челюсть.

Мой друг.

Мой брат.

Убийца.

Он не просто сломался.

Он сам выбрал стать чудовищем.

Перед глазами всплыло лицо моей матери.

Её последняя мягкая улыбка.

Кровь под её телом.

Её пустой взгляд.

Песчинки, застывшие на ресницах, словно замёрзшие слёзы.

И тогда я понял, что моя жизнь разделилась надвое.

Было «до».

Когда даже после войны во мне ещё жила надежда.

И было «после».

Где всё, что я любил, оказалось мёртвым или погибало у меня на глазах.

Повозка продолжала катиться вперёд.

Сквозь дрожащее от жары марево всё ближе поднимались стены Угарита. Глинобитные башни оставались такими же безразличными, как сами боги. Высоко в небе беспощадно палило солнце — немигающий глаз, наблюдавший за всем происходящим.

С каждым толчком повозки верёвки всё сильнее впивались в запястья, стирая кожу до крови.

По спине стекал пот.

А горе внутри меня становилось только тяжелее, разрастаясь и пожирая само себя.

Пыль поднималась густыми удушливыми клубами, пока лошади медленно тащили повозку вперёд. Их копыта били по выжженной земле в ритме, напоминавшем похоронный барабан. Никто из нас не говорил. Ни Сальваторе. Ни стражники. Ни я.

А потом…

Мы поднялись на вершину холма.

И я увидел его.

Дредхолд.

Он возвышался на скалах, словно боги пытались похоронить его, а земля изрыгнула его обратно на свет.

Его стены были высечены из чёрного базальта и светлого известняка, сплавленных солью и веками. Бронзовые ворота запечатывали его пасть — позеленевшие от времени, покрытые символами, которых уже никто не помнил. Над внешними стенами выступали деревянные дозорные площадки, где стражники наблюдали через узкие бойницы, а наконечники их копий вспыхивали в солнечных лучах, словно осколки самого солнца.

Над крепостью не развевалось ни одного знамени. Не доносилось ни единого звука — только море внизу разбивалось о скалы, превращаясь в пену.

Даже из повозки я чувствовал его запах — ржавчины, сырого камня и гниения. Ветер, касавшийся крепости, казался холоднее, словно даже сам воздух боялся проникнуть внутрь.

Я всю жизнь слышал о Дредхолде — истории, которыми у домашних очагов пугали детей, чтобы те были послушными. Но правда оказалась страшнее любых рассказов. Это было не место правосудия. Это была рана, вырезанная в теле мира и оставленная гнить.

Говорили, что за этими стенами правил Морграт Северен — тюремщик, называвший себя слугой закона, но поклонявшийся только боли. Его приговоры вырезались на человеческой плоти, а его милосердие измерялось количеством криков.

Когда повозка со скрипом подъехала ближе, внутри меня поднялась тошнота. Всё, что я мечтал восстановить — мир с матерью, будущее с Амарой, — теперь превратилось в пыль, раздавленную ужасом этого места, перемолотую в порошок, словно зерно под храмовым жерновом.

Дредхолд был построен не для того, чтобы держать проклятых.

Он был построен, чтобы стирать их.

И следующим должен был стать я.

Воздух стал тяжелее. Верёвки впивались в мои запястья, а мир словно сузился, пока передо мной не осталась только крепость.

Это не было ошибкой. Это не было случайностью.

Кто-то всё это спланировал.

Тщательно.

Намеренно.

Они не просто разрушили мою жизнь.

Они спроектировали её уничтожение.

И кем бы, блядь, они ни были…

Они заплатят за это кровью.