ГЛАВА 7

ЛАЗАРУС

Первые лучи рассвета разлились над полями, окрасив ячмень в бледно-золотой цвет. Роса мерцала на колосьях, дрожа так, словно сама земля только начинала пробуждаться.

Домик ждал там, где земля встречалась с горизонтом, — маленький, знакомый и до боли неизменный. Глиняные стены покрывали трещины времени, а крыша была аккуратно залатана заботливыми руками. Из трубы поднималась тонкая струйка дыма, мягко завиваясь в прохладном утреннем воздухе, словно молитва, которая спустя год всё ещё не покинула небеса.

Они были живы.

Боги…

Они были живы.

— Амара! — мой голос нарушил утреннюю тишину. — Мама! Я дома!

Мои слова прокатились над полями, вспугнув стаю голубей с крыши. Их крылья вспыхнули белизной в лучах солнца, прежде чем птицы скрылись в светлеющем небе. Я бросился вперёд. Под сандалиями была твёрдая земля, воздух пах солью и влажной почвой. С каждым шагом я всё сильнее ощущал тяжесть дорожного мешка за спиной, меча у бедра и собственного неверия, гулко бившегося в груди.

Дверь распахнулась.

На пороге стояла моя мать. В её волосах прибавилось седины, а ладони были прижаты ко рту. Её широко распахнутые глаза сияли всем тем временем, которое мы провели в разлуке.

Но прежде чем она успела сделать хоть шаг, её оттолкнула другая фигура.

Амара.

Она босиком бросилась ко мне. Подол её льняной туники скользил по земле, а утренний свет играл в тёмных волосах. На одно мгновение мне показалось, что это всего лишь видение — одно из тех, что преследуют солдат после слишком многих бессонных ночей. Но уже в следующий миг она налетела на меня.

Тёплая.

Настоящая.

Живая.

Я поймал её, и сила удара выбила воздух из моих лёгких. Она прижалась ко мне так же, как всегда, словно боги создали её именно для той пустоты, что находилась у меня под рёбрами.

— Лазарус… — прошептала она дрожащим голосом.

Я прислонился лбом к её лбу и поцеловал её.

Этот поцелуй не был нежным или выверенным. Он родился из слишком долгого ожидания, из крови, выживания и отчаянного желания не умереть, не испытав этого снова. Её губы дрожали на моих, отдавая солью, утренним воздухом и чем-то мучительно человеческим после стольких смертей.

Её руки скользнули по моей шее, зарылись в волосы, и я почувствовал дрожь её пальцев — страх, что я всё ещё могу исчезнуть. Я крепче прижал её к себе, положив ладони ей на спину поверх тонкой льняной ткани. Её запах — дым, ячмень и едва уловимый мёд — захлестнул меня, такой знакомый, что у меня закружилась голова.

Когда я наконец отстранился, то взял её лицо в ладони. Её щёки раскраснелись, губы припухли от поцелуев, а глаза блестели от слёз, которые она сдерживала всё это время. Время не сделало её слабее. Оно закалило её, сделало сильнее, сделало настоящей.

— Ты здесь, — прошептала она дрожащим голосом. — Лазарус… Я думала, что потеряла тебя. Думала, что больше никогда тебя не увижу.

— Ты никогда меня не потеряешь, — сказал я, проводя большим пальцем по её нижней губе. — Ни в этой жизни. Ни в следующей. Мы с Сальваторе привели наших солдат к победе. И я вернулся. Для тебя.

Она улыбнулась сквозь слёзы и снова поцеловала меня. На этот раз медленнее, глубже, словно вкладывала в этот поцелуй всю свою любовь, всю свою боль и всё своё желание жить.

И я позволил этому поглотить себя.

Когда мы наконец отстранились друг от друга, она прислонилась лбом к моему лбу, пытаясь перевести дыхание.

— Я так счастлива, что ты вернулся.

— А я благодарен за то, что снова дома, — тихо ответил я, засовывая руку под тунику. — И я кое-что принёс для нас.

Я достал мешочек с золотом. Монеты тихо звякнули, когда я протянул его ей.

— Я добыл нашу главную награду. Вот обещанное золото.

Она посмотрела на него лишь одно короткое мгновение, а потом снова подняла на меня взгляд — мягкий и спокойный.

— Мне не нужны богатства, Лазарус. Мне нужен только ты.

— Ты — причина, по которой я сражаюсь. Причина, по которой возвращаюсь. Причина, по которой дышу, — прошептал я, убирая выбившуюся прядь волос ей за ухо. — Будь у меня возможность, я подарил бы тебе целое царство. Но это… это поможет нам. Мы починим крышу. Купим себе немного времени. Нам будет что есть, и мы сможем пережить холод. И я снова увижу твою улыбку.

Я обнял Амару за плечи, и вместе мы направились к дому.

На одно короткое мгновение всё снова стало правильным. В воздухе стоял запах ячменя, она согревала меня своим теплом, а ветер с моря шелестел в полях.

Но где-то глубоко внутри уже пустило корни что-то холодное.

Слова Туртану не остались позади.

Они следовали за мной, словно призраки.

Твой отец не был героем войны. Твоя мать солгала.

Я прошёл через войну, чтобы вернуть честь имени, которое, возможно, даже не принадлежало мне.

И теперь, когда в моих руках было золото, а на коже ещё не высохла чужая кровь, больше всего на свете я хотел узнать правду.

Моя мать стояла в дверях, небрежно набросив на плечи шаль. Сквозь распахнутые ставни в дом лился мягкий золотистый утренний свет. Её глаза были полны слёз, когда она потянулась ко мне.

— Сынок, — прошептала она. — Боги вернули тебя домой.

Я шагнул в её объятия, но их тепло не смогло согреть меня. Слова Туртану пульсировали у меня в голове, словно рана, которая никак не хотела затягиваться.

Когда она отстранилась, её ладони ещё на мгновение задержались на моём лице.

— Твой отец гордился бы тобой, — тихо сказала она. — Он погиб, сражаясь за Угарит, а ты вернулся домой с победой.

— Мама.

Мой голос прозвучал спокойнее, чем я себя чувствовал.

— Нам нужно поговорить. Я должен узнать, кем был мой отец.

Её улыбка дрогнула, а морщинки вокруг губ стали глубже.

— Что ты такое говоришь, Лазарус? Твой отец был героем войны. Он погиб в бою.

Амара подошла ближе, пытаясь разрядить напряжение.

— Пойдёмте в дом, — мягко сказала она. — Тебя так долго не было. Давай сначала поедим.

Она прижалась губами к моей щеке, и на одно короткое мгновение я снова поймал её губы своими — безмолвное обещание, лёгкое, как дыхание.

В доме пахло дымом и свежим хлебом. Мама выставила на стол всё, что у неё было: ещё тёплые ячменные лепёшки из очага, козий сыр с мёдом, финики, инжир и небольшой кувшин разбавленного вина. Амара молча разломила хлеб, и я заметил, как едва заметно дрожат её руки.

Я сел за стол. Стул тихо скрипнул под моим весом. За окном ячмень сиял под солнцем. Внутри же дом казался холоднее любого военного лагеря.

Я посмотрел на мать.

— Как звали моего отца?

Её пальцы замерли на хлебе.

— Лазарус, — тихо сказала она, не поднимая на меня глаз. — Не знаю, что ты услышал, но твой отец погиб как герой.

— Я спросил, как его звали, мама.

Мой голос оставался ровным, но эти слова словно рассекли воздух надвое.

— Всю свою жизнь я верил твоим рассказам. Но Туртану сказал, что знает каждого человека, который когда-либо сражался за Угарит. И моего отца среди них не было.

Наступившая тишина длилась всего мгновение.

Но сказала больше, чем она когда-либо говорила.

Она замешкалась.

Ровно настолько, чтобы ложь успела вдохнуть.

— Прошло столько лет, — едва слышно произнесла она. — Разве это теперь имеет значение?

— Для меня — имеет.

Табурет соскользнул по глиняному полу, когда она поднялась. Она отвернулась к очагу, хотя стоявший там котёл уже давно был тёплым. Её руки нащупали деревянную мешалку, словно движение могло защитить её от правды.

— Он был хорошим человеком, — тихо сказала она. — Он любил эту землю. И любил тебя.

В очаге треснули дрова, осыпав камни искрами. Запах горящей оливы стал гуще — резкий, с горечью.

Я смотрел ей в спину.

Напряжённую.

Дрожащую.

Её тень плясала по стене, словно сама пыталась сбежать.

— Я спросил не об этом.

Её руки замерли на полпути.

— Туртану любит искажать правду, — сказала она, и теперь её голос дрожал. — Такие люди лгут ради власти. Нельзя верить каждому слову, которое слышишь.

Я отодвинулся от стола. Скрип эхом прокатился по комнате. С каждым моим шагом к ней воздух становился всё тяжелее. Свет от очага скользил по глиняным стенам, по её шали и по лжи, которая стояла между нами.

— Он сказал, что мой отец никогда не сражался за Угарит, — тихо произнёс я. — И что если бы это было не так, он бы его запомнил.

Её дыхание сбилось.

А затем всё замерло.

Даже огонь будто перестал дышать.

Тишина навалилась тяжёлым грузом.

Я слышал жужжание мух снаружи, шелест ячменя под ветром, скрип тростника на крыше, нагретого солнцем.

Каждый звук родного дома теперь будто был против меня.

— Лазарус, — прошептала она сорванным голосом. — Ты дома. Оставь войну позади.

Я не сводил с неё взгляда.

— Ты даже не можешь назвать его имя.

Эти слова рассекли тишину.

Её плечи напряглись.

— Хватит говорить о своём отце.

— Ты построила всю мою жизнь на лжи.

— Лазарус…

— Скажи мне, кем он был, — мой голос дрогнул. — Скажи, каким он был человеком. Или это за тебя скажу я.

Она наконец повернулась ко мне. На ресницах дрожали слёзы, а шаль соскользнула с одного плеча.

— Пожалуйста, — прошептала она дрожащим голосом. — Не надо.

— Я знаю, кем ты была, — сказал я. — До моего рождения. И после. Ты думаешь, я никогда не замечал монеты, которые оставались на столе? Незнакомые лица, проходившие через наш дом, когда я был ребёнком?

Её дыхание снова оборвалось.

— Я был ребёнком, но не слепым. Я поверил тебе, когда ты сказала, что это работа. Я проглотил каждое твоё слово. Но теперь…

Горло болезненно сжалось.

— Теперь я знаю, что это была за работа.

Она смотрела на меня так, будто я ударил её. Губы приоткрылись, но с них не сорвалось ни звука.

— Ты не понимаешь, — прошептала она. — Ты не знаешь, каково это было. У меня ничего не было. У нас ничего не было. Я делала то, что должна была…

— Чтобы выжить, — с горечью закончил я за неё. — Ты всегда так говоришь. Но я тоже пошёл на войну ради выживания. Ради него я убивал. Ради него хоронил своих братьев. А ты ради него продала своё тело.

Её рука поднялась ко рту, словно она пыталась удержать собственное дыхание. Свет от очага мерцал на её лице, делая каждую морщину, рождённую стыдом, ещё заметнее.

— Ты мой сын, — тихо сказала она. — Всё, что я делала, было ради тебя.

Я рассмеялся.

Пусто.

Без капли веселья.

— Ради меня? Ты лгала, чтобы я умер, веря в красивую сказку. Ты подарила мне призрак, которому я поклонялся, потому что сама не смогла вынести правду.

Звук собственного голоса удивил меня.

Он дрожал.

Не только от злости.

От чего-то более глубокого.

Более болезненного.

От той боли, которая не знает, куда ей деться.

В очаге снова треснули дрова, и в воздух взметнулась искра. На мгновение я слышал только гул собственной крови в ушах.

Она сделала шаг ко мне.

— Лазарус… сынок, — снова сказала она. Её голос дрожал, словно молитва, готовая сорваться. — Я люблю тебя. Очень сильно люблю.

— Тогда скажи мне правду.

Её губы приоткрылись, но она так ничего и не сказала. На этот раз слёзы не покатились по щекам — они лишь дрожали на ресницах, отражая свет очага.

— Я никогда не хотела причинить тебе боль, — прошептала она. — Я просто хотела, чтобы ты верил, что произошёл от хорошего человека.

— Хорошего? — это слово вырвалось из меня, неровное и дрожащее. — Ты называешь это хорошим? Ты превратила всю мою жизнь в ложь.

Она вздрогнула и прижала руку к груди, словно пыталась удержать себя от распада.

— Пожалуйста, Лазарус… Я не могу…

— Не можешь что? — резко перебил я. — Произнести его имя? Посмотреть в лицо тому, что ты сделала?

— Хватит, — сказала она дрожащим голосом, стоя ко мне спиной. — Пожалуйста.

— Я заслуживаю знать, кем он был! — мой голос сорвался, эхом разлетевшись по маленькой комнате. — Каждый человек имеет право знать, откуда он родом! Какая кровь течёт в его жилах!

— Хватит! — закричала она, закрывая лицо руками. Всё её тело дрожало. — Я не могу, Лазарус! Не могу!

— Почему? — потребовал я. — Почему ты продолжаешь это скрывать? Почему позволила мне прожить всю жизнь сыном неизвестно кого? Почему лгала мне всю чёртову жизнь?

— Лазарус!

Голос Амары прорезал комнату.

Она вдруг оказалась между нами, положив ладони мне на грудь. Её глаза были широко раскрыты и полны мольбы.

— Пожалуйста, — тихо сказала она. — Хватит. Ты уже дома. Оставь это.

Но я не мог.

Гнев сидел слишком глубоко.

Он поднимался по горлу, словно огонь.

Мама отступила на шаг и покачала головой.

— Я не могу сейчас смотреть на тебя, — прошептала она дрожащим голосом. — Я пойду прогуляюсь.

— Мама…

Но её уже не было.

Она вышла за дверь, и шаль тянулась за ней, словно последняя нить чего-то, что окончательно распадалось. Звук её сандалий постепенно растворился в утреннем воздухе.

Наступившая тишина была невыносимой.

Ладони Амары всё ещё лежали у меня на груди.

— Лазарус, — тихо сказала она. — Пожалуйста. Ей сейчас очень больно.

Я тихо усмехнулся.

Без капли радости.

— Больно? Ты знаешь, от чего больно мне, Амара?

Она ничего не ответила.

— Всю свою жизнь я верил, что мой отец был героем войны, — сказал я дрожащим голосом. — Солдатом, погибшим за эту землю. Я носил его имя как доспех. Я сражался ради него. А теперь выясняется…

— Лазарус, не надо…

— Он мог быть одним из них, — выплюнул я, и слова ломались, срываясь с губ. — Одним из тех мужчин, которые приходили в этот дом. Одним из тех лиц, которые я видел в детстве.

Глаза Амары заблестели.

— Ты этого не знаешь, — тихо сказала она. — Ты пока вообще ничего не знаешь.

Я сделал шаг назад.

— Я знаю достаточно.

Она потянулась ко мне, но я уже шёл мимо неё — мимо стола, мимо очага, к двери.

— Лазарус…

Я остановился, положив руку на дверной косяк. Свет снаружи был почти ослепительно белым. Он резал глаза, словно пытаясь пробиться сквозь туман в моей голове.

Амара подошла ближе.

Её голос дрогнул.

— Ты устал. Наверное, ты не спал уже несколько дней. Пожалуйста… присядь.

Я ничего не ответил.

Грудь сдавило так сильно, что говорить было невозможно.

Она встала передо мной и заглянула мне в глаза.

— Ты только что вернулся с войны. Пусть хотя бы сегодняшний день закончится здесь, любимый.

Её голос был мягким.

Без мольбы.

Без упрёка.

Таким спокойным, каким умела говорить только она.

— Я приготовлю тебе ванну, — сказала она. — Ты отдохнёшь. Поешь. А когда солнце сядет, всё станет немного легче.

Мне хотелось ей поверить.

Но вера теперь казалась чем-то чужим.

Я будто разучился говорить на её языке.

И всё же, когда она взяла меня за руку, я не отстранился. Её пальцы были тёплыми и едва заметно дрожали, словно она боялась, что стоит ей отпустить меня — и я исчезну.

— Хорошо, — тихо сказал я.

Мой голос прозвучал глухо и чуждо.

— Ванна.

Она кивнула, и на её лице на мгновение промелькнуло облегчение.

— Хорошо. Просто отдохни. Завтра будет лучше.

Я ещё раз посмотрел на открытую дверь. Ветер доносил издалека затихающий звук сандалий — маминых удаляющихся шагов.

Потом я снова перевёл взгляд на Амару и позволил ей увести меня в дом.

Солнце низко висело над Угаритом, заливая последним светом глиняные крыши домов. Жара уже начала спадать, но в воздухе всё ещё ощущались соль и запах дыма. Я стоял возле дома, сандалии утопали в земле, и смотрел на поля, бледные в вечернем свете и колышущиеся под ветром за деревенской окраиной.

Тишина должна была успокаивать, но этого не происходило. В голове всё ещё звучал голос матери после утреннего разговора — её дрожащие руки, её отказ назвать имя моего отца. Каждый раз, закрывая глаза, я видел, как она смотрела на меня, словно сама правда могла разрушить нас обоих, если её произнести вслух.

Ветер сменил направление, принеся запах моря. И тогда я услышал его — ровный стук копыт по каменной дороге, быстро приближавшийся к дому.

Я нахмурился и повернулся на звук. Ни один торговец не стал бы так гнать лошадь в этот час.

Над дорогой поднялась золотистая пыль, и сквозь неё появился всадник. Его плащ развевался на ветру, а лошадь тяжело дышала, вся покрытая потом.

Ещё до того, как я увидел его лицо, я понял.

Сальваторе.

Но что-то в том, как он ехал, заставило мой желудок болезненно сжаться. Безрассудно. Отчаянно. Будто он убегал от чего-то невидимого.

Он резко осадил коня прямо передо мной. Жеребец громко фыркнул, тёмная пена покрывала его губы, а белки глаз были широко раскрыты. Руки Сальваторе дрожали на поводьях, дыхание было тяжёлым и рваным.

— Сальваторе…

— Не надо, — хрипло оборвал он меня, спрыгивая с седла.

Кожаные ремни заскрипели, его сандалии с силой ударились о землю, подняв облачко пыли.

Он выглядел… разбитым.

Туника висела на нём лохмотьями. Лён пропитался потом, грязью и полосами засохшей крови, ставшей цвета ржавчины. Волосы, которые раньше он с гордостью собирал назад, теперь свободно спадали на лицо, касаясь короткой бороды на подбородке. Его тёмно-синие глаза, лихорадочно горящие под слоем грязи, пылали яростью и отчаянием. От него пахло лошадью, пылью и солью, но под всем этим чувствовалось нечто более резкое — запах стыда и отголосок ярости, которой больше некуда было вырваться.

Я сделал шаг к нему.

— Что случилось?

Он медленно поднял голову. В его глазах читалась усталость, выжегшая всё остальное.

— Мой худший кошмар, — хрипло ответил он. — Теперь всё кончено, Лазарус.

На мгновение весь мир будто замер.

Даже ветер стих.

Потом его плечи опустились, словно на них всё ещё давила тяжесть родного дома и ярость отца.

— Отец отрёкся от меня, — сказал он. Каждое слово звучало так, будто вновь вскрывало старую рану. — Запретил мне носить его имя. Запретил считать себя его сыном.

Его взгляд скользнул к ячменным полям, но он будто ничего не видел.

— Он обо всём узнал, — продолжил он уже тише. — О моём разжаловании. О людях, которых я погубил. О Хелене. О каждом моём позоре.

Его челюсть сжалась так сильно, что на щеке дёрнулась мышца.

— Он сказал, что я больше не его сын. Лишил меня имени. Титула. Всего. Теперь у меня ничего не осталось.

Я сглотнул и шагнул к нему прежде, чем тишина успела стать невыносимой.

— Пойдём.

Я подхватил его под руку.

Он тяжело навалился на меня.

Тяжелее любых доспехов.

Тяжелее чувства вины.

Вместе мы переступили порог дома, погружённого в полумрак.

Его туника коснулась моей руки — жёсткая от засохшей крови и влажная от пота.

— Не переживай, Сальваторе, — слова вырвались раньше, чем я успел их обдумать. Слишком быстро. Слишком отчаянно. Словно я мог сделать их правдой. — Значит, пришло время начать всё сначала, правда? Мы выиграли войну. Теперь у меня есть золото. Его хватит нам обоим. Мы разделим его. Мы справимся. Вместе, брат.

Это обещание повисло между нами, хрупкое, как паутина, дрожащая на ветру.

Мы вошли в дом, где воздух был наполнен запахом кролика, тушившегося над жаровней. Дым медленно поднимался к низкому потолку, цепляясь за оштукатуренные стены.

Амара обернулась от очага. В её руке всё ещё был нож, лезвие которого блеснуло в свете лампы. Подол льняной туники скользнул по утоптанному земляному полу, когда она поспешила к нему.

Её глаза расширились.

— Сальваторе… ты выглядишь просто ужасно.

Она отложила нож в сторону и потянулась к нему.

— Садись. Дай мне осмотреть твои раны.

Он отшатнулся, почти инстинктивно.

— Я в порядке, Амара. Не трать на меня силы.

Я внимательно посмотрел на него в тусклом свете лампы. Челюсть уже начала наливаться багрово-синим, на виске запеклась кровь. Костяшки пальцев были содраны до мяса, кожа лопнула от ударов обо что-то куда твёрже человеческой плоти.

— Ты уверен? — тихо спросил я. — Выглядишь так, будто тебя горы пожевали и выплюнули обратно.

Он коротко, пусто усмехнулся, но тут же поморщился — боль пронзила рёбра.

— Мы с отцом подрались, — наконец сказал он. — И не на словах.

У меня сжалось сердце.

— Он снова тебя избил?

Губы Сальваторе искривились в горькой усмешке.

— Он избил меня до крови. Кулаки, крики, кровь на полу. А потом отрёкся от меня. Сказал, что я для него больше никто. Что я больше не его сын.

В комнате повисла тишина.

Даже похлёбка на жаровне словно притихла — бульканье сменилось едва слышным шипением, будто сам дом задержал дыхание.

Амара прочистила горло.

— Кажется, у меня есть идея, — сказала она спокойным, но решительным голосом. — Почему бы нам сегодня вечером не сходить к морю? Поужинаем под звёздами. Вы оба вернулись домой… Думаю, это стоит отпраздновать.

Не успел я ответить, как она уже принялась за дело.

Быстро.

Уверенно.

Её сандалии тихо зашуршали по тростниковому коврику, пока она снимала горшок с жаровни, раскладывала тушёного кролика с травами по глиняным мискам и накрывала их льняной тканью, чтобы еда не остыла. Затем она взяла со стола лепёшки, завернула их в ткань, наполнила небольшой кувшин вином и сложила всё в плетёную корзину.

В каждом её движении чувствовалось спокойное, почти отчаянное желание прогнать печаль из этого дома.

Это была хорошая идея.

После утреннего разговора с матерью, отказавшейся говорить об отце, и после всего, что произошло с Сальваторе, мысль о море казалась настоящей передышкой.

Когда мы вышли из дома, сумерки уже сгустились, окрасив небо в глубокий индиговый цвет. Над крышами домов мерцали первые звёзды. С единственным факелом в руках мы направились к берегу.

Воздух был наполнен запахом тёплой глины, свежескошенного зерна и дыма, поднимавшегося из очагов за открытыми дверями. В загонах тихо копошились куры, собаки провожали нас настороженными взглядами. Впереди размеренно шумело море.

За последними домами дорога уходила к побережью. Море ждало нас — спокойное, бескрайнее, отражавшее последние отблески заходящего солнца.

Соседи поднимали головы, когда мы проходили по узким улочкам. Свет факела скользил по оштукатуренным стенам и глиняным дворикам. Женщина, промывавшая зерно в большом тазу, остановилась и помахала нам рукой. Браслеты на её запястьях блеснули в угасающем свете.

— Лазарус! Ты вернулся с войны! — крикнула она, широко улыбаясь.

— Вернулся, — ответил я, подняв факел. — Мы с Сальваторе оба наконец дома. И всё ещё живы.

Пожилой рыбак, сидевший неподалёку и чинивший сеть, отложил работу и прикрыл ладонью глаза от света.

— Значит, боги благоволят вам, — сказал он. — Сегодня Угарит гордится вами.

Из-за его спины выбежал мальчишка лет двенадцати. Босые ноги громко застучали по утоптанной земле, а глаза сияли от восторга.

— Говорят, ты сразился с самим военачальником! — почти шёпотом сказал он. — И сам его убил!

Я тихо рассмеялся и взъерошил ему волосы.

— Истории становятся всё невероятнее с каждым пересказом. Это была долгая и кровавая война. Я просто рад, что она закончилась.

Я посмотрел на море, где горизонт всё ещё алел в лучах заката.

— Надеюсь, теперь над этим городом наконец воцарится мир.

Улыбка мальчика стала серьёзной. Он ненадолго прижал пальцы ко лбу в коротком молитвенном жесте, а затем поспешил обратно к отцу.

Мы пошли дальше. Амара взяла меня за руку, и её тёплое прикосновение немного успокоило меня. Голоса за нашими спинами постепенно растворились в шуме ветра и рокоте прибоя.

Когда мы добрались до берега, дышать стало легче. Морской ветер трепал волосы Амары, а солёный воздух наполнял лёгкие. Волны с грохотом разбивались о камни. Впервые с самого утра мне показалось, что мир наконец перестал давить своей тяжестью и позволил нам просто почувствовать, что мы всё ещё живы.

Амара расстелила на песке плетёную ткань и расставила на ней миски с тушёным кроликом, лепёшки, небольшой кувшин с вином и горсть инжира, который принесла из дома. Я воткнул факел в песок, и его ровное пламя окрасило берег мерцающим золотистым светом.

Я уже собирался сесть и потянуться за лепёшкой, когда Сальваторе вдруг схватил Амару за руку.

— Подожди…!

Она ахнула и рассмеялась, когда он резко поднял её на ноги. А затем, с громким криком, вспугнувшим чаек, он потащил её прямо в море.

Она вскрикнула, когда волны накрыли их ноги, а её смех разнёсся над водой. Сальваторе зачерпнул ладонью морскую воду и плеснул в неё, впервые за сегодняшний день широко улыбаясь.

— Давай, Лазарус! — крикнул он сквозь шум прибоя. — Не сиди там, как старик!

Я сбросил сандалии. Под босыми ногами песок оказался прохладным и влажным. Я побежал следом за ними.

Холодная морская вода обожгла кожу, на мгновение перехватив дыхание, а затем вернула его вместе с запахом соли, ночного моря и самой жизни.

Мы брызгались, боролись, кричали и смеялись, словно снова стали мальчишками. Наш смех разлетался над тёмной водой.

На какое-то время всё стало неважным.

Война.

Горе.

Ложь.

Шум волн заглушил всё это.

Позже мы сидели у костра, сложенного из выброшенных морем коряг. Пламя потрескивало под солёным ветром. Над морем висела полная луна, рассыпая серебристый свет по тёмной воде. Волны размеренно накатывали на берег, а мы втроём сидели рядом и по очереди передавали друг другу кувшин с вином.

Впервые за долгие месяцы я почувствовал что-то похожее на покой.

Мы ели, пока миски не опустели. Густое рагу из кролика, приправленное ароматными травами, пропитало лепёшки горячим бульоном. Воздух пах дымом, солью и жареным мясом. Амара стояла у самой кромки воды и промывала миски, а её тихий смех доносился до нас вместе с шумом прибоя.

Голос Сальваторе негромко прозвучал сквозь потрескивание костра.

— Помнишь тот день на рынке, когда нас снова нашли те старшие парни?

Я улыбнулся.

— Какой именно? Кажется, они находили нас каждый день.

Он тихо усмехнулся и покачал головой.

— Тогда их было больше всего. Человек десять. Они окружили нас со всех сторон.

Я сразу вспомнил тот день.

Узкий переулок за пекарней.

Пыль, поднимавшаяся из-под ног.

Металлический привкус крови во рту.

— Мы продолжали драться, — сказал я. — Неважно, сколько ударов они наносили. Мы просто… продолжали сражаться.

Сальваторе улыбнулся, и в отблесках костра на мгновение показался прежний он.

— Тебе тогда разбили губу. А я два дня почти ничего не видел одним глазом.

Амара вернулась от воды. Подол её льняной туники намок, а в руках она несла чистые миски.

— Вы двое и ваши бесконечные драки в детстве, — сказала она с улыбкой, ставя посуду на покрывало. — Почти каждую неделю возвращались домой избитые.

— А ты каждый раз нас лечила, — сказал Сальваторе, и его голос заметно смягчился.

Она рассмеялась.

— Чтобы на следующий день вы снова полезли в драку.

— Бесконечный круг, — тихо сказал я. — Подраться. Залечить раны. И снова подраться.

Сальваторе посмотрел на меня через костёр.

В его взгляде было тепло.

Что-то сильное.

Невысказанное.

То, что пережило каждый шрам и каждый прожитый год.

— Именно тогда всё и началось, — тихо сказал он. — Наша связь. Ты, я и Амара. Мы очень рано поняли, что если мир хочет сбить нас с ног, значит, подниматься мы будем вместе.

Я поднял кувшин, в котором мерцало отражение костра.

— Тогда выпьем за это.

Сальваторе тоже поднял руку с кувшином.

— За драки, которые сделали нас теми, кто мы есть. И за руки, которые каждый раз снова ставили нас на ноги.

Амара улыбнулась и покачала головой. Ветер подхватил её смех и унёс в ночную темноту. И на одно короткое мгновение действительно показалось, что теперь всё наконец будет хорошо.

Я посмотрел на них.

На двух самых важных людей в моей жизни.

Сальваторе — такой же яростный, как огонь.

И Амару — тихое сердце, которое всегда удерживало нас вместе.

Пламя окрашивало их лица в золотой цвет. Они выглядели живыми, открытыми, без привычной настороженности.

— Что бы ни случилось, мы всегда будем друг у друга, — тихо сказал я. — Мы втроём. Навсегда.

Амара протянула руку через костёр. Её пальцы, согретые теплом огня, коснулись сначала моей ладони, а затем ладони Сальваторе.

— Никто и никогда не сможет нас разлучить, — прошептала она.

Наши руки сомкнулись над огнём, а их тени слились в одну. Где-то позади шумело море, словно сами боги стали свидетелями клятвы, которую мы дали под светом луны.

И в тот момент я верил.

Верил, что мир наконец проявил к нам милосердие.

Но милосердие было ложью, которую боги дарят людям перед тем, как отнять у них всё.

А под таким небом мир никогда не длится долго.