22 июня, воскресенье, продолжение.

— Скажите, господа, кто не пробовал играть эту партию? — хитро подмигнул барон всей компании.

— Ну, Вольф, ты же прекрасно знаешь, что до сего дня я был не в курсе ваших изысканий, — развёл руками профессор.

— К сожалению, у меня на маяке нет такого оборудования пока. Так что я тоже пас. Но! Если бы шахматы были, то, конечно же, попробовал бы. Любопытно же, — отчитался я.

— Странно. Ведь вы эту волну и подняли, насколько я помню. Я думал, вы завзятый шахматист, Вадим Дмитриевич? — удивился директор депо.

— Нисколько. Играть могу, но не фанат. Просто высказал предположение, зная примерные силы фигур на том и этом поле.

— Хм. Почему же линейный парусник не стал у вас ферзём, а только лишь слоном? — спросил меня капитан.

— Потому что ферзь ещё не появился на том игровом поле, — просто ответил я ему.

— Вот как. И каков же будет этот ферзь, по-вашему?

Я прикинул, что если сейчас опишу им броненосные корабли конца девятнадцатого века на Земле, то не сильно раскрою свою легенду. В конце концов, пароходы у них уже есть, и орудия уже нарезные, и заряжаются с казённой части.

— Для ферзя ещё движитель не построен нужной мощности. Но когда он будет создан, то ферзь оденется в стальной броневой пояс, откажется от паруса совсем и вооружится мощными орудиями в поворотных бронированных башнях. И время их появления уже не за горами, — охотно расписал я перспективы флота.

— Однако… Ну вы и фантазёр, Вадим Дмитриевич, — Залесский вроде как и подколол меня, но сам серьёзно задумался.

— А я вам что говорил, Лев Александрович! — тут же влез директор депо. — Не с таким размахом, правда, как Вадим Дмитриевич. Я в основном про двигатели говорил.

— Которых ещё и близко нет! — тут же ответил ему капитан.

— У нас нет, — согласился Михаил Михайлович. — А что сейчас думают те, за морем, нам неизвестно.

— Поверьте, дорогой мой МихМих, в империи есть кому заниматься таким вот неизвестным, — капитан по-дружески похлопал директора по плечу и подмигнул.

Похоже, капитан и директор давно знакомы и довольно близко, раз капитан так свободно обращается к Рубцову по прозвищу «МихМих».

Барон, видя, что дело к розыгрышу шахматной партии никак не двигается, взял дело в свои руки и просто усадил за доску капитана против профессора, пояснив, что это самые сильные игроки из собравшихся. Залесский упрямо бился белыми слоном и королём, чаще проигрывая. Из шести сыгранных партий он выиграл всего две и был этим горд, потому как профессор играл виртуозно: со стороны казалось, что он даже не задумывается над ходами своих фигур.

После шестой партии, выигранной капитаном, барон скомандовал всем выходить на веранду, где нас ждал столик с закусками и бутылки с напитками, среди которых своим внешним рабоче‑крестьянским видом выделялась «решетовка». Но начали гости именно с неё. Я же остался верен своему выбору и пил только сухое белое вино, чтобы опять не выронить парашют.

Разговоры снова вернулись к техническому прогрессу на флоте и вообще в империи. В беседе я услышал подтверждение своей догадки о зарядке чёрных цилиндров в храме. Где‑то каким‑то образом, благодаря специальным сплавам, из которых изготовлены шпиль, контршпиль и вся обвязка в храме в виде цепей и напольных символов, энергия эфира и ментальное поле жителей объединялись и заполняли чёрные цилиндры энергией, которую затем можно было использовать для освещения и обогрева. Вот только секрет сплава был утерян ещё во времена потопа, и нынешние храмы оснащались шпилями и обвязкой, выплавленными из раскопанных археологами старых зданий. Сотни учёных империй в данный момент пытаются разрешить загадку и изготовить сплав с нуля, что позволило бы существенно нарастить количество храмов‑зарядных станций. В результате этих поисков в империи сильно продвинулась химия металлов и их сплавов.

Для меня всё звучало как какая‑то дикая смесь магии и науки. При этом нигде в беседе не промелькнуло упоминание электричества или гальваники, что для меня было вообще странным, так как я запитывал все свои электроприборы от чёрных цилиндров, не задумываясь о природе самих цилиндров. Похоже, тут наука зациклилась на этом самом эфире, пытаясь объяснить им всё. Не может же здесь не быть электричества: в этом мире такие же физические законы, моя электротехника работает-то свободно. Да и местные эфирные технологии вполне работали у меня на Земле — я от них даже сварочный аппарат питал. Но и у нас на Земле не знают о таком понятии, как эфир, по крайней мере в местной его интерпретации. Есть мне над чем подумать хорошенько.

Следя за этой интересной беседой, я не заметил, как к нам на веранде присоединилась молодая баронесса, и, когда дело коснулось археологических изысканий, вступила в беседу, заставив всю компанию, кроме и так на неё смотрящего профессора, оглянуться.

— Вот видите, Борис Моисеевич! А вы оставили поиски и не хотите помогать в них мне! А империи нужны знания и материалы тех эпох! — высказала какие‑то давние, похоже, претензии к профессору порозовевшая от смущения Юлия.

— Юленька, мы и не заметили, как ты подошла, дорогая. Как мама? — тихо спросил барон.

— Отдыхает. Велела спросить вас о чае. Но я так понимаю, он вам не нужен сейчас же, — баронесса кивнула на столик с бутылками.

— Хык. Юлия Вольфовна, это только для связки слов в нашем диспуте! — тут же оправдался капитан.

— Диспуты… Лев Александрович, империи нужны не диспуты, а экспедиции и материалы! Империи нужны открытия! А профессор закрылся в своей книжной лавке! А папа не верит в мои знания и умения! — на глазах у юной баронессы даже почти навернулись слёзы при этой обличительной речи. — Вы все закуклились в удобном вам мирке и не даёте действовать другим!

При последних словах баронесса уже полностью взяла себя в руки, и слёзы мгновенно испарились. Она подошла к столику и, подвинув мне пустой бокал, велела:

— Налейте вина, Вадим Дмитриевич. Пожалуйста.

Получив свой бокал, под общим изумлённо‑молчаливым взглядом, Юлия уселась в свободное плетёное кресло.

— Ого! Однако. Кхм. Н‑да, — раздалось от всех, кроме меня. Я же оценивал реакцию присутствующих. И, похоже, только я один и не удивился. Что поделать — жертва эмансипации.

— Вы увлечены археологией, Юлия Вольфовна? — спросил я, пока остальные раздумывали над тем, как им реагировать на демарш баронессы.

— Я ей не увлечена. Это моя работа! — ответила баронесса, гордо вскинув голову.

— Простите, я же не знал, — развёл я руками.

— Юлия, ну нехорошо же так… вот… — с сожалением тихо произнёс барон.

— А я с ней полностью согласен, Вольф! Поделом нам! Мне особенно! — профессор аж подскочил с кресла. — Юленька всё правильно сказала! Когда была последняя экспедиция по поиску местной пирамиды? А? Вот та самая экспедиция и была! И, видимо, кроме меня в университете этим больше некому стало заниматься. Чем занимается сейчас этот мой… как бишь его… Волынкин?

— Вольнов, вообще‑то. Его фамилия Вольнов, Борис, — поправил барон.

— Не суть! Он вообще стены университета хоть покидал?! Кроме как в кабак и домой?

— Да что ты на меня орёшь, Борис! В конце концов, это ты оставил кафедру без пригляда, а кого мне ещё было ставить на твоё место, если не твоего заместителя!?

— По учебно‑воспитательной работе! Да не виню я тебя ни в чём, Вольф! Сам я виноват. Не отрицаю же. Извини, пожалуйста. Эмоции.

— Ну так, может, вернёшься к работе? А, Борис… — с надеждой спросил барон.

— Да куда мне уже ходить в экспедиции! С меня песок сыпется…

— Я могу ходить в экспедиции!

Барон и профессор посмотрели на молодую девушку таким взглядом, что та сразу стушевалась и как‑то забыла своё недавнее выступление.

— Экспедиции за Проход — это совсем не игрушки, Юля. И ты это знаешь. Тем более в последнее время.

— Ну, в Проход совсем не обязательно ходить за археологией, — невинно так добавил я.

Все трое учёных из нашей компании уставились на меня, как на мальчишку, влезшего во взрослый разговор.

— Ваш маяк, сударь, уже давно описан и изучен. Как и усадьба ваших соседей, — с ехидной улыбкой произнёс профессор.

Опять из него попёрло. Интересно, как они его только так изучали, что прозевали шкатулку с призывом и целый склад эфирных элементов. Надо будет, кстати, попросить их показать мне те работы по изучению маяка, который их в этот мир и призвал.

Я поднялся с кресла:

— Минуточку, господа. Дама.

Я быстро сходил в коридор, откуда вернулся на веранду с патронной сумкой.

— Вот, — я аккуратно положил на стол камень. Килограмм на десять тянет.

Вся компания уставилась на серую каменюку непонимающими взглядами.

— Маяк разваливается? — постучал по камню профессор.

— И что это значит, Вадим Дмитриевич? — вот не зря барон — ректор университета, а профессор в лавке сидит и собачится со всем городом. Умный мужчина. Ректор который, а не лавочник.

— А вечер‑то нескучный становится, МихМих, не находишь? Может и ты пошаришь в своём портфеле? — капитан оставался в своём амплуа весельчака и души компании.

— Нет, Борис Моисеевич, этот камень не из моего маяка. Он крепко стоит. Но вот рядом с ним мы с соседями кое‑что странное нашли. Случайно.

— Конкретнее, Вадим Дмитриевич. Вы же знакомы с положением про допотопные находки? — серьёзно так спросил барон.

— Именно поэтому я эту каменюку и принёс вам показать и рассказать о том, как и при каких обстоятельствах она нашлась. Мне понадобился камень для определённых нужд…

Далее я поведал историю обнаружения тоннеля, соврав, что этот камень был найден после взрыва. Не признаваться же, что я не знаком с каким‑то там положением, о котором тут все знают. Да еще и делаю из археологических находок яму для навоза.

— Я должна это видеть! — поставила в известность своего отца баронесса сразу, как только я завершил рассказ.

— Подожди, Юлия. Не всё так просто…

— Да проще некуда, Вольф! Я участвую! Ты же просил меня вернуться на работу. Вот! Я готов! — тыкая пальцем в грудь барона, горячился профессор.

— Да подожди ты, Борис! Ты прекрасно знаешь, как долго идёт подготовка к экспедиции. В конце концов, мы ещё должны сообщить в управу и поднять военных. Не забывай, что тут фронтир, и за такие находки может разгореться… да чёрт‑те что может начаться. Ты сам прекрасно знаешь! А вы, Вадим Дмитриевич, ну зачем сюда‑то… — барон невольно скосил глаза на свою дочь.

— Простите, Вольф Оттович, откуда же я мог знать, что… — я остановился, поняв, что могу сболтнуть лишнее.

— Ну‑ну. Говорите, Вадим Дмитриевич. Чего же вы замолчали? Не знали, что женщина может заниматься археологией? — прищурив глаза, зло произнесла баронесса.

— Нет, что вы! Юлия Вольфовна, я совсем не это имел в виду. Конечно же, женщина может заниматься археологией и любой другой наукой. Я против этого ничего не имею. Просто я не знал, что вы занимаетесь археологией.

Увидев, как скорчил гримасу барон, я тут же продолжил:

— Просто и вы поймите своего отца: он за вас переживает. Там может быть опасно. Мы все за вас переживаем и не хотим, чтобы с вами что‑то произошло. Тоннель старый, и может случиться всё что угодно. Его сперва должны обследовать специалисты.

— А я, по‑вашему, не специалист, что ли?! Я защитила докторскую диссертацию!

— Дорогая, ты не понимаешь. Вадим Дмитриевич прав: там может случиться обвал, и тоннель должны обследовать сперва горные мастера. Их надо будет ещё найти. Надо будет найти деньги на работников, на транспорт, на продукты. Дорогая, я не против твоего участия, отнюдь. Но надо всё делать с умом и по порядку.

— Хорошо, папа. Я погорячилась несколько. Простите, господа. Просто вы поймите: это же настоящее дело! Прошу, папа, обещай! — баронесса в молитвенном жесте сложила руки у груди и смотрела на отца, готовая или разрыдаться, или устроить скандал — просто пока ещё не решила.

— Вольф, ну я же тоже там буду. Я присмотрю, — пообещал профессор.

— Будет он… — буркнул барон. И тут же, обращаясь ко всем, провозгласил: — Завтра к десяти часам утра все присутствующие должны явиться в управу и подписать бумаги о неразглашении. Все! Это понятно, господа?

Все, конечно, согласились и обещали быть. Вот это кашу я заварил. Ну или, точнее, мои законопослушные соседи.

— Кстати, за помощью с горными инженерами можно обратиться к Морозовым. У них есть нужные специалисты, — предложил директор депо.

Юлия при этих словах сделала недовольное лицо, но, кроме меня, на ней зацикленного, никто этого не заметил.

— Вообще, с этим как раз мои соседи могут помочь. Тот самый Фёдор Решетов, что устроил этот взрыв, вполне компетентен. Он надёжный человек, верный отечеству, — как‑то я тоже не хочу с Морозовыми вязаться.

— Обдумаем. Ох и задачку вы подкинули, Вадим Дмитриевич! Мы же просто в шахматы хотели поиграть, про прогресс поговорить. Эх, — барон махнул рукой.

Похоже, господин барон не тот человек, который кидается на работу со всей силой своей души. Нет в нём духа авантюризма, чего нельзя было сказать о молодой баронессе и, как ни странно, о профессоре. Эти двое, как мне кажется, готовы были хоть сейчас отправиться в тоннель без всякой подготовки, вооружённые коробком спичек и энтузиазмом. Да, они готовы были прямо сейчас приступить к разработке плана экспедиции, но барон их притормозил, указав на наличие на этом приёме людей, которые в эти планы не должны быть посвящены. С чем баронесса и профессор согласились и тут же ушли в комнату Юлии составлять план. Меня почему‑то не позвали — обидно.

Впрочем, и остальные гости, поняв, что у барона пропало настроение, поспешили откланяться. Ну и я не задержался и, ещё раз попросив у поникшего барона прощения за свою выходку с камнем, который так и остался лежать на столе.

От дома барона я пошёл пешком, отказавшись от предложения капитана и инженера подвезти меня на их экипаже. Захотелось пройтись пешком по городу, на который опускались сумерки. Солнце уже опустилось за горы, и город погрузился в тень — стало прохладнее. Фонари, работающие на масле, ещё не зажигались. Выходя в калитку, я обернулся, чтобы посмотреть на уютный дом семейства Герц, и мне показалось, что на втором этаже кто‑то отодвинулся от окна за штору — возможно, просто игра света или воображение потакает моим желаниям.

Жителей на улице города было совсем немного, по крайней мере на той улице, по которой я спускался от дома Герц в сторону набережной Приморска. Уютная улочка напоминала улицы Ялты и Феодосии: тротуар, выложенный квадратной брусчаткой, отделён от проезжей части газоном шириной метра полтора; через каждые пять метров на газоне посажены фруктовые деревья. Пока что ещё с зелёными мелкими плодами абрикоса и начавшей созревать черешней и вишней. Со стороны домов тянулся полутораметровый забор из камня, порой сменяющийся зелёной изгородью из каких‑то кустарников. Иногда по проезжей части, выложенной камнем, мимо громыхал какой‑нибудь экипаж, и иллюзия южного земного городка пропадала. Ну и редкие случайные прохожие, одетые не в джинсы и шорты, тоже напоминали о том, где я нахожусь.

Часто из‑за заборов слышались голоса, доносились запахи еды, кто‑то играл на пианино. На перекрёстке, прямо посередине, обнаружился фонарный многофункциональный столб. Помимо фонаря, на нём висели два указателя с названиями пересекающихся улиц — Абрикосовая и Сапожная. Выше указателей находились часы с четырьмя циферблатами, направленными на угловые дома. И всё это венчал большой красивый фонарь со световым эфирным элементом, размеры которого сильно уступали тому, что горит у меня на маяке. Интересно, а здесь в столбе спрятан чёрный цилиндр или под мостовой идёт проводка? Но спросить об этом прохожих я не рискнул. Ведь, возможно, это самая обыденная вещь в этом мире, о которой знает даже ребёнок, — не хотелось выглядеть глупцом.

Я прошёл ещё два таких же перекрёстка и оказался на улице, в конце которой уже была видна центральная площадь с храмом и лавочка профессора рядом с кофейным магазином, который оказался уже закрыт, хотя я бы не отказался от чашки чая и болтовни с хозяйкой. Глядишь, сосватала бы кого, а то мерещится в окнах всякое.

На бульваре и набережной было по‑прежнему много народа. Вообще, после прогулки по полупустому городу создалось впечатление, что весь город и собирается в этих местах. Стало шумно. Возле булочной выставили столики, и за ними сидели люди, поглощая свежую выпечку с чаем. В трактире играл оркестр, и свободных столиков на улице не наблюдалось совсем. Я зашёл в булочную и купил небольшой батон белого хлеба, а затем отправился в гастроном, чтобы купить себе перекус на ужин и завтрак. В мясном отделе увидел, как мужчина покупал кости своей собаке, и тоже купил бараний мосол для Фреда. Ещё прикупил пакет мелких пряников в форме сердечка — Алексею, пусть подругу свою угостит завтра.