День начинался обыкновенно. Вскоре после восьми Петя вышел из дому и направился на пляж — как делал каждое утро, даже после вчерашнего допроса.

— Я всего на час, — сказал он, на ходу натягивая кепку. Кира подумала, что он сказал это не ей, а самому себе, будто пытаясь закрепить незыблемость ритуала, чтобы мир снова стал предсказуемым. Она кивнула, не стала останавливать. Пусть ходит за ракушками, если это единственное, что сейчас даёт ему опору.

Квартира опустела, и тишина после вчерашнего казалась странной, почти невозможной. Кира стояла посреди комнаты, прислушиваясь к собственному дыханию. На подоконнике выстроились ракушки — белые рядом с белыми, розовые — с розовыми, крупные — с мелкими. Каждый вечер Петя переставлял их, менял местами, подчиняя логике, доступной ему одному. Кира никогда не понимала системы, но наблюдала за этими перестановками внимательно — только так удавалось понять, что творится у него в голове.

Утреннее солнце било в окно наискосок. Свет выхватывал ракушки на подоконнике, и они казались почти невесомыми, как бумажные. Лаванда пахла по всей квартире — Кире нравилось, что даже в самые серые дни этот дом сохраняет запах сухой травы и моря.

Она прошла на кухню, раздумывая, что приготовить на обед. Петя всегда возвращался с пляжа голодным, а сегодня его уж точно не стоило расстраивать. На краю стола стояла синяя чашка с нарисованным маяком. Петина. Кира до сих пор удивлялась, насколько прочно эта простая вещь вошла в его жизнь. Она купила её задолго до Пети — просто потому, что понравилась. Чашка стояла на полке среди других, ничем не примечательная, с маяком на боку. Но в тот день, когда Петя впервые остался у неё ночевать, он взял именно её — и с тех пор пил только из неё. Эта чашка стала его. Она как бы подтверждала для него постоянство мира. «Это не та», — говорил он всякий раз, когда Кира пробовала подсунуть ему другую. И она не спорила. Потому что он был прав.

Кира налила воды в чайник и поставила на плиту. Мысли путались, перескакивая с одного на другое. Она не могла отделаться от ощущения, что вчерашний допрос сдвинул что-то в их жизни — незаметно, но необратимо, как фундамент, просевший на пару миллиметров. Петя не рассказывал о том, что произошло в участке. Просто вернулся, вложил ей в руку ракушку и улыбнулся — а у неё перехватило горло, потому что улыбка была детская, а глаза при этом совсем взрослые и усталые. А вечером уснул, обняв её так крепко, будто боялся, что она исчезнет за ночь.

Звонок в дверь вырвал её из раздумий. Кира вздрогнула — резко, всем телом. В последние недели звонки в дверь никогда не предвещали ничего хорошего. Она перевела дыхание и медленно направилась к входной двери.

В глазок она увидела Протасова. Он стоял прямо, в отглаженном костюме, с блокнотом в руке. Лицо спокойное, служебное — как будто вчерашнего разговора не было вовсе, как будто он пришёл не к ним, а к другим людям по совершенно казённому делу. Протасов ждал, не переминаясь с ноги на ногу, не оглядываясь, — стоял ровно, как стоят люди, привыкшие, что двери открываются по первому стуку.

Кира открыла, не снимая цепочки. Она чувствовала, как напряжена шея, как сведены плечи, и даже знакомое лицо в дверном проёме ничего не изменило.

— Доброе утро, — Протасов слегка кивнул. — Можно войти? Нужно побеседовать.

— О Пете? — она почувствовала, как сжимается желудок. — Но он вчера уже…

— О Пете, о вчерашнем допросе, о ситуации в целом, — Протасов говорил ровно, без эмоций. — Это займёт несколько минут.

Что-то в его голосе заставило Киру отодвинуть цепочку. Может быть, профессиональное спокойствие. А может, просто привычка — доверять людям при официальной должности. Она открыла дверь шире, пропуская его в квартиру.

Протасов вошёл с лёгким кивком, огляделся. Взгляд скользнул по комнате — по ракушкам на подоконнике, по аккуратно сложенным газетам, по Кириной кожаной сумке, брошенной на диван. Он замечал всё вокруг — быстро, без выражения, как камера наблюдения — и двигался дальше, не задерживаясь ни на чём.

— Проходите на кухню, — предложила Кира. — Я как раз собиралась заварить чай.

Протасов кивнул и прошёл. Кира двинулась следом — и только когда он сел за стол, выдохнула: хотя бы не за Петей пришёл, хотя бы не арест, а дальше она разберётся потом.

Кухня была залита светом. Солнце стояло уже высоко и проникало через незадёрнутые шторы, ложилось тёплыми пятнами на деревянный стол. На полках стояли разномастные чашки — подарки, сувениры из поездок, случайные покупки. Открытое окно впускало свежий морской воздух, смешивавшийся с ароматом лаванды. Из коридора по-прежнему доносился мерный гул холодильника, и кран тихонько подкапывал, как всегда.

Протасов сел у стола, положил блокнот перед собой. Кира поставила перед ним чашку — не Петину синюю, а обычную белую, без рисунков.

— Спасибо, — он кивнул. — Вы не против, если я буду делать пометки?

— Конечно, нет, — Кира села напротив, обхватив свою чашку обеими руками. Фарфор грел пальцы, но руки всё равно не слушались — мелко подрагивали, и Кира сжала чашку крепче, чтобы это не было заметно.

— Итак, — Протасов открыл блокнот, достал ручку. — Расскажите мне о распорядке дня Пети. Во сколько он обычно встаёт? Куда ходит? С кем общается?

Вопросы звучали буднично, как часть стандартного протокола. Кира расслабилась — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы дыхание стало ровнее.

— Он встаёт рано, — начала она. — Всегда в семь, без будильника. Умывается, завтракает — обычно кашу или яйца. Потом идёт на пляж — собирать ракушки. Это его ритуал, он делает это каждый день, независимо от погоды.

Протасов записывал, изредка кивая.

— Сколько он проводит на пляже?

— Обычно часа два-три. Возвращается к обеду, всегда голодный, — Кира улыбнулась, вспоминая, как Петя влетает в квартиру, размахивая очередной находкой и требуя еды. — Потом мы обедаем, смотрим телевизор или просто разговариваем. Вечером он иногда ходит в «Маяк» — это местный бар, недалеко от набережной. Там собираются его друзья.

— Друзья? — Протасов поднял взгляд. — Можете назвать имена?

Кира перечислила — Дима, Сергей, Ваня. Не упомянула только тех, кого уже не было в живых. Протасов записывал каждое имя, делая паузу после каждого, словно давая ей время вспомнить ещё кого-то.

— А ночью? — спросил он, когда она закончила. — Петя спит крепко?

Вопрос показался неожиданным, но Кира ответила честно:

— Обычно да. Только иногда ему снятся кошмары. Просыпается, плачет. Но это редко.

Протасов сделал пометку. Рука двигалась по странице ровно, без суеты.

— А что насчёт лекарств? — продолжал он. — Петя принимает что-нибудь регулярно?

— Нет, — покачала головой Кира. — Только витамины, иногда успокоительное, если сильно нервничает. Но это по назначению врача и только в крайних случаях.

Разговор тёк ровно, почти убаюкивающе. Протасов спрашивал, Кира отвечала — подробно, охотно, стараясь ничего не упустить. Рассказывала о пляже, о ракушках, о «Маяке», о том, как Петя всегда возвращается к обеду, как раскладывает находки по полочкам, как заботится о каждой, даже самой маленькой и невзрачной. Всё это были мелочи, детали их совместной жизни — но произнесённые вслух, перед чужим человеком с блокнотом, они зазвучали иначе, как будто стали частью протокола.

И вдруг Протасов перестал писать. Аккуратно положил ручку на страницу, закрыл блокнот и отодвинул в сторону. Движения были ровные, неторопливые — так складывают инструменты, когда работа окончена и начинается что-то другое.

— Спасибо, — сказал он. — Вы очень помогли.

Кира кивнула, не понимая, почему вдруг стало не по себе. Протасов поднялся — не резко, а нехотя, словно нарочно медлил. Сделал шаг в её сторону, потом ещё один. Кира отступила, чувствуя, как спина упирается в край стола.

— Что… — начала она, но слова застряли в горле.

Протасов подошёл ближе. Они стояли почти вплотную, и Кира могла разглядеть мельчайшие черты его лица — морщинки вокруг глаз, едва заметную родинку на щеке, идеально выбритую линию подбородка. Лицо, которое она видела десятки раз, — и которое сейчас казалось незнакомым, будто его надели поверх настоящего.

Не спеша, почти небрежно Протасов достал из кармана небольшой предмет и положил на стол. Ракушка — белая, с розоватым отливом, в прозрачном полиэтиленовом пакете. Он положил её рядом с Петиной синей чашкой — и ракушка в казённом пакете рядом с чашкой выглядела так, как фотография с места преступления, случайно попавшая в семейный альбом.

— Знаешь, Кира, — сказал Протасов, и голос его стал мягче, интимнее, — я сейчас оставлю здесь кое-что. Петину вещь. И все поверят, что это он. Все уже верят. Осталось только подтвердить.

Кира посмотрела на ракушку, потом на его лицо — и увидела то, чего не замечала раньше. Глаза были пустые, стеклянные, и зрачки не двигались, когда он говорил, — он смотрел не на неё, а сквозь. Эти же глаза смотрели на Петю во время допроса, эти же руки перекладывали протоколы на столе в кабинете, эти же губы проговаривали правильные фразы о законе — а на самом деле ничего этого не было, был только расчёт.

— Это вы, — прошептала она. — Всё это время это были вы…

Протасов не ответил. Просто наклонился ближе, и Кира почувствовала его дыхание на своём лице — тёплое, ровное, совершенно спокойное.

Дальше всё произошло быстро. Протасов шагнул вперёд — одно резкое движение, и его руки уже сжимали её запястья. Кира попыталась вырваться, но хватка была железной. Он навис над ней, прижал спиной к столешнице — так сильно, что дерево впилось в рёбра, перехватив дыхание.

— Нет! — закричала Кира, пытаясь вывернуться. — Отпусти!

Но перед ней уже стоял другой человек. Лицо оставалось спокойным, даже отстранённым, а движения стали резкими, выверенными до миллиметра. Когда Кира попыталась ударить локтем, он перехватил её руку и заломил за спину — профессионально, без лишних усилий. Боль пронзила плечо, вырвав из горла короткий отрывистый звук.

Синяя чашка с маяком закачалась от толчка, но не упала. Запах лаванды смешался с запахом чужого пота. Кира продолжала сопротивляться — билась, извивалась, пыталась дотянуться до чего-нибудь тяжёлого. Пальцы потянулись к ручке ножа, но Протасов заметил и резко дёрнул её за волосы, откидывая голову назад.

— Тише, — произнёс он, и в голосе не было ни злости, ни раздражения — только размеренное, рабочее спокойствие, от которого делалось ещё страшнее. — Всё будет хорошо. Просто расслабься.

Кира ткнула его локтем в живот, почувствовала, как хватка на мгновение ослабла, и рванулась вперёд. Почти выскользнула, но Протасов был быстрее. Рука обхватила её за талию, приподняла и с силой швырнула на пол. Удар отозвался болью во всём теле, но думать об этом было некогда — Кира уже перекатывалась, пытаясь подняться на четвереньки.

Она попыталась отползти к двери, но он был уже рядом. Навалился всем весом, одной рукой прижал к полу, другой начал рвать одежду. Ткань трещала, поддаваясь его силе, обнажая кожу, которая тут же покрылась мурашками — не от холода, от страха. Кира царапалась, кусалась, пыталась ударить коленом, но Протасов предвидел каждое её движение — блокировал удары и продолжал методично раздевать её, рывками сдирая одежду, деловито и сосредоточенно.

— Перестань, — сказал он, когда она попыталась вцепиться ему в лицо. — Ты только делаешь хуже.

Он перевернул её лицом вниз, прижал щекой к полу. Одной рукой удерживал запястья, другой скользнул к поясу брюк. Кира почувствовала, как что-то холодное и твёрдое впивается в бок — кобура. Служебное оружие, которое сейчас упиралось ей в рёбра не как угроза, а как напоминание: сопротивление бесполезно.

Но она продолжала бороться — зубами, коленями, локтями, всем, что ещё слушалось. Потому что сдаться — значило признать, что этот человек победил. А она не могла ему этого позволить.

Протасов сорвал с неё последние лоскуты одежды, обнажив тело, но она не чувствовала холода — адреналин бушевал в крови. Его руки скользнули по её бёдрам, раздвигая их грубо и привычно, как будто он делал это не впервые и знал наперёд, где будет больнее всего. Кира из последних сил попыталась вывернуться, но Протасов лишь сильнее вжал её лицо в пол, почти лишив возможности дышать.

— Всё кончится скоро, — произнёс он где-то совсем рядом с ухом, и голос звучал тихо, почти задушевно, как будто он утешал больного ребёнка. — Просто расслабься.

Но Кира не собиралась расслабляться. Даже сейчас, когда тело было прижато к полу, а руки скручены за спиной, она не переставала бороться.

И в этот момент дверь распахнулась.

Звук был настолько неожиданным, что Протасов замер. Кира почувствовала, как его тело напряглось, как рука дёрнулась к кобуре. Но было уже поздно.

Петя стоял в дверном проёме. В руках он сжимал ракушку — новую находку, которую спешил показать Кире. Лицо у него ещё хранило выражение радости, но рот уже приоткрылся, и глаза стали расширяться, наполняясь чем-то тяжёлым и тёмным. Он увидел Киру на полу — почти голую, с синяками на запястьях и щеке. Увидел Протасова, навалившегося на неё, с расстёгнутой ширинкой. Увидел разорванную одежду, разбросанные вещи, свою любимую синюю чашку, лежащую на боку рядом с белой ракушкой в полиэтиленовом пакете.

Кира смотрела на Петю и пыталась что-то сказать, но из горла вырывался только хриплый прерывистый звук. Протасов медленно поднимался, отпуская её запястья, но Кира уже не замечала этого. Она видела только Петю — побледневшее лицо, пальцы, сжимающие ракушку так сильно, что пальцы побелели, и этот его взгляд, из которого радость ещё не успела уйти, а ужас уже пришёл.

Петя двинулся вперёд — не бегом, а неровным, рваным шагом. Три шага — и вдруг рванулся. Врезался в Протасова плечом, сбил его с Киры. Оба рухнули на пол — Протасов с глухим стоном, Петя с криком, от которого у Киры заложило уши: так не кричат от злости, так кричат, когда внутри рвётся что-то, чему нет названия.

Кира откатилась в сторону, натягивая на себя остатки одежды. Тело горело от боли, в висках стучала кровь, но она впилась ногтями себе в ладонь и заставила себя смотреть — потому что если она сейчас отключится, если закроет глаза, потом не простит себе этого.

На полу кухни шла неравная битва. Протасов, выбитый из равновесия первым ударом, быстро оправился — крупнее, тяжелее, и руки у него работали по-другому, натренированные годами задержаний и допросов. Когда Петя попытался ударить снова, Протасов блокировал и ответил — коротким точным ударом, без замаха. Кулак врезался Пете в лицо с такой силой, что тот отлетел к стене и сполз по ней, оставляя на обоях кровавый след.

Кира закричала — долго, пронзительно. Попыталась встать, подбежать к нему, но ноги не держали. Протасов между тем поднялся. Одёрнул костюм, смахнул с рукава пыль и с той же размеренностью, что и во время допроса, направился к Пете.

Петя сидел, прислонившись к стене. Из носа и разбитой губы текла кровь, но глаза были ясными. Он смотрел на Протасова без страха. Когда тот приблизился, Петя медленно, с видимым усилием поднялся. Пошатнулся, но устоял. Выпрямил спину, поднял руки, сжал кулаки — и встал так, как вставал, когда Кира впервые увидела его на пляже: широко расставив ноги, упёршись в песок, словно его оттуда не вытащить.

— Не тронь её, — сказал он, и голос его не дрожал.

Протасов покачал головой, как будто разговаривая с ребёнком.

— Ты не понимаешь, что происходит. Уйди, пока не поздно.

Но Петя не двинулся с места. Стоял между Протасовым и Кирой — широко расставив ноги, выставив вперёд кулаки, — и по его лицу было видно, что он не слышит слов, не оценивает угрозу, не думает ни о чём, кроме одного: она — за его спиной.

Протасов вздохнул, как человек, которому надоело объяснять очевидное, и шагнул вперёд. Быстро, без лишних слов. Кулак метнулся Пете в рёбра. Удар пришёлся с такой силой, что Кира услышала хруст — короткий, сухой, как ломающаяся ветка.

Петя согнулся пополам, схватился за живот, из горла вырвался хриплый свистящий выдох. Лицо исказилось от боли, но ноги держали. Он не упал.

Протасов на мгновение замер. Потом ударил снова — наотмашь, с разворота, в челюсть. Голова Пети дёрнулась назад. Кровь брызнула на стену. Петя пошатнулся, но устоял, и медленно, по сантиметру, выпрямился. Поднял голову. Посмотрел Протасову в глаза.

— Нет, — сказал он. — Я не уйду.

Протасов покачал головой. Лицо у него на секунду обмякло, как будто он не злился, а просто устал от того, что приходится делать.

— Сам виноват, — произнёс он и замахнулся снова.

На этот раз он не церемонился. Удары шли один за другим — в живот, в рёбра, в лицо. Петя отбивался как мог — неуклюже, без системы, пропуская два удара из трёх, но после каждого поднимался, вставал обратно и снова поднимал руки, хотя пальцы уже плохо сгибались.

Кира, собравшись с силами, попыталась встать, помочь, но ноги подкашивались. Она могла только смотреть, как Протасов избивает Петю, и при каждом ударе её передёргивало, как от тока.

— Остановись! — кричала она, зная, что слова ничего не изменят. — Остановись!

Но Протасов не останавливался. Петя уже почти не сопротивлялся. Стоял, привалившись к стене, подставляя избитое тело, но не отступая ни на шаг. Кровь текла по лицу, заливая глаза, губы, подбородок. Дышать он мог только короткими прерывистыми вздохами — сломанное ребро не давало вдохнуть полной грудью. Но он стоял. Между ней и Протасовым.

Протасов отступил на шаг, набирая силу для последнего удара. Кира видела это по развороту корпуса, по тому, как сместился центр тяжести. Она закрыла глаза.

Но вместо удара раздался оглушительный грохот из прихожей. Кира открыла глаза. Входная дверь слетела с петель — ударилась о стену коридора, затрещало дерево. Через секунду в проёме кухни возник Сомов. За ним — двое в форме, с пистолетами наготове.

— Руки за голову! На пол! — закричал Сомов, но Протасов, казалось, не слышал — стоял над Петей с занесённой рукой и смотрел куда-то мимо, как будто забыл, где находится.

— Протасов! — Сомов шагнул вперёд, доставая наручники. — Руки за голову! Это приказ!

Протасов медленно повернулся. Лицо было спокойным, расслабленным, как у человека, которого разбудили, и он ещё не понял, что происходит. Посмотрел на Сомова, на Киру, снова на Петю.

— Я должен был закончить, — произнёс он тихо. — Я должен был…

Но Сомов уже был рядом. Одним резким движением сбил его с ног, прижал к полу, заломил руки за спину. Наручники щёлкнули. Протасов не сопротивлялся — лежал лицом вниз, и лицо было такое же спокойное и пустое, как вначале, когда он стоял за дверью с блокнотом.

Кира наконец поднялась. Ноги дрожали, голова кружилась, но она заставила себя шагнуть — раз, другой. Подошла к Пете. Он всё ещё стоял у стены, весь в крови, с разбитым лицом, но живой.

— Петя, — прошептала она. — Ты в порядке?

Петя медленно повернул к ней голову. Один глаз полностью закрыт отёком, второй едва приоткрывался — мутный, залитый кровью, но Петя смотрел на неё и узнавал, и этого было достаточно.

— Я нашёл красивую ракушку, — голос его был хриплым от боли, но твёрдым. — Белую, с розовым. Значит, должен быть хороший день…

И тут ноги его подкосились — он сполз вниз, привалившись спиной к стене. В руке, несмотря ни на что, белела ракушка с нежным розовым отливом — он держал её так, как держал все свои ракушки: осторожно зажав в ладони, чтобы не повредить.

Сомов поднялся, подошёл к ним. Опустился на колени рядом с Петей, осторожно коснулся его плеча.

— Всё хорошо, — сказал он тихо. — Всё закончилось. Врач уже едет.

Кира почти не слышала его. Она смотрела на Петю — перекошенное от боли лицо, тёмные пятна крови на щеке и подбородке, окровавленные пальцы, сжимающие ракушку, — и не могла отвести взгляд, потому что казалось, если она отведёт глаза, то не удержится и упадёт.

— Она для тебя, — Петины губы скривились в подобие улыбки. Рука дрожала, но дотянулась. — Самая красивая. Нашёл на краю пляжа, где вода.

Кира взяла ракушку, стараясь не задеть его пальцы. Боялась причинить лишнюю боль.

— Спасибо, — прошептала она, и слёзы хлынули — она зажмурилась, не пытаясь их остановить, потому что сил на это уже не было. — Она красивая… Правда.

Петя кивнул, но силы наконец оставили его — он продержался слишком долго на одном упрямстве, и когда оно кончилось, тело разом перестало слушаться. Он начал заваливаться набок, неуклюже, как стул, у которого подломилась ножка.

Кира подхватила его, не дала упасть, осторожно опустилась рядом.

— Петя! — она обхватила его, стараясь удержать в сознании. Петя оказался легче, чем она ожидала, — рёбра под футболкой торчали, острые, и она испугалась, что сожмёт слишком сильно и сделает хуже. — Посмотри на меня!

Он послушался — глаза медленно нашли её взгляд. Правый почти не открывался, веко опухло и посинело. Левый смотрел ясно, и Петя смотрел на неё так, как смотрел всегда, когда приносил с пляжа особенно удачную ракушку, заранее зная, что она обрадуется.

— Всё хорошо, — прошептал он.

Голос сорвался в хриплый кашель. Из уголка рта показалась кровь — алая, яркая. Кира вытерла её рукой, не задумываясь.

— Тише. Не говори. Врач едет.

Но лицо Пети бледнело, приобретая восковой оттенок. Дыхание делалось всё мельче, прерывистее. Ладонь, которую Кира сжимала в своей, была холодной.

— Мне холодно, — произнёс Петя, и голос у него сделался тонкий, как у мальчишки, а нижняя губа дрогнула точно так же, как дрожала, когда он просыпался от кошмаров. — Почему так холодно?

Она прижала его к себе, стараясь согреть. Под пальцами, сквозь тонкую футболку, чувствовалась твёрдость сломанных рёбер, влажность крови. Каждое прикосновение заставляло Петю вздрагивать, но он не жаловался — сжимал губы и терпел, как умел терпеть только он.

И тут, глядя на его искажённое болью лицо, на закрывающиеся глаза, на губы, подрагивающие с каждым вдохом, Кира поняла. Она это почувствовала не головой — скорее, всем своим существом — коленями, которые упирались в мокрый от крови линолеум, ладонями, которые держали его так, что пальцы свело. Она любит его. Всё, что она говорила себе эти месяцы — про вину за брата, про жалость, про привычку — всё это посыпалось, потому что человек, которого она считала слабым, встал перед Протасовым и не отошёл. Даже когда мог. Даже когда должен был.

— Петя, — она крепче сжала его руку. — Послушай меня. Ты должен остаться. Слышишь? Не уходи.

Петя что-то пробормотал — неразборчивое, сбивчивое. Глаза уже почти закрылись, веки опускались всё ниже.

— Нет! — Кира сжала до боли его руки. — Ты не можешь уснуть. Не сейчас. Сейчас нельзя!

Она не заметила, как полицейские увели Протасова, как снаружи раздался вой сирены — сначала далёкий, едва различимый, потом всё громче. Синие мигалки заскользили по стенам, отражаясь в лужах на асфальте перед домом. Кира ничего не замечала — всё внимание её сосредоточилось на лице Пети, на его дыхании, на руке, которую она сжимала в своих ладонях.

Кровь на линолеуме расползалась медленно, тёмным, почти чёрным пятном. Она добралась до ножки стула и разделилась надвое, обтекая её с обеих сторон.

— Держись, — шептала она. — Пожалуйста!

Рука Пети в её ладонях ещё хранила тепло, и Кира сжимала её, чувствуя каждый сустав, каждую косточку под кожей. Она думала только об одном: пока рука тёплая — он здесь, он ещё здесь, и если она не отпустит, он никуда не денется.

— Я люблю тебя, — произнесла она тихо. — Слышишь? Я сама не понимала. Теперь поняла.

Петя не ответил. Глаза закрылись, между веками осталась тонкая щёлочка. Дыхание стало едва заметным — лёгкое движение груди, почти неразличимое. Губы посинели. Но рука в Кириных ладонях оставалась тёплой — пальцы не разжимались, и Кира не знала, держит ли он её или просто не может отпустить.

Раздался топот на лестнице. Вот и врачи — двое в белых халатах, с сумками. Опустились рядом с Петей, начали проверять пульс, давление. Один из них что-то сказал Кире — наверное, просил отойти, дать место. Но она не могла отпустить его руку.

— Пожалуйста, — сказала она, не зная, к кому обращается — к врачам, к Богу, к самому Пете. — Спасите его!

Петя не слышал. Или слышал — но не мог ответить.