Утро просочилось в квартиру через немытые стёкла и легло полосой Солнца на подоконник, прямо на ряд ракушек — Петя выкладывал их прошлым вечером, а Кира не убрала, чтобы он любовался ими за завтраком. Пыль над подоконником мелко кружилась в световой полосе, почти незаметная. Лаванда с балкона уже не перебивала запах вчерашнего чая, зато тянула по коридору густой, тягучий дух, от которого хотелось открыть окно. На кухонном столе стояли две вчерашние чашки: одна — со следами помады, вторая — пустая, Петина, с прилипшим крошечным жучком на донышке.

Они оба проснулись раньше будильника — почти одновременно. Их разбудило сначала длинное, жалобное «у-у-у» подъездного домофона, потом четыре громких раздельных удара в дверь — такой стук всегда пугал Киру, даже если это была бабка-соседка или курьер с посылкой для соседей. Сегодня за дверью молчали. Ожидание давило на нервы — Кира быстро набросила халат и, не включая свет, заглянула в глазок.

За дверью стояли двое — оба в серой форме, только у одного ремень с кобурой, а у другого папка, которую он достал из-под мышки. Тот, что с папкой, был помоложе, лицо узкое, бледное, волосы на лбу напоминали прилипшие нитки. Второй — постарше, немного сутулый, с тяжёлыми веками и неподвижным взглядом. Оба стояли плотно, будто ждали, что за дверью окажется не женщина в халате, а бойцовый пёс. Кира сразу поняла: просто так они не уйдут.

Она приоткрыла — ровно настолько, насколько позволяла цепочка.

— Да? — спросила Кира и сама удивилась, как дрожит голос.

— Доброе утро, — вежливо, но с натяжкой сказал молодой. — Здесь проживает гражданин Пётр Алексеев?

Кира кивнула. От этого движения халат разошёлся у горла, но она не поправила.

— Нам необходимо его видеть.

— Это по какому поводу?

— Формальный опрос. Несколько минут, — ответил тот, что с папкой.

— Он спит, — солгала Кира, хотя знала, что Петя не спит с первого удара в дверь.

Силуэт Пети уже маячил за дверью комнаты. Он всегда просыпался от любого шума — даже если стук был этажом ниже и не имел к ним никакого отношения. Сейчас он осторожно стоял за косяком, босиком, в пижамных штанах с детским рисунком в синие шарики. На лбу у него темнел синяк — вчера ударился о стол, когда помогал Кире накрывать ужин.

— Я сейчас разбужу, — сказала Кира. Но Петя уже вышел в коридор. В руке у него была белая ракушка — первая, которую он нашёл на пляже с Кирой в начале лета.

— Привет, — сказал Петя. Он всегда говорил «привет» вместо «здравствуйте», даже если это были пожилые соседи, дворник или преподаватель в школе.

— Доброе утро, — повторил полицейский, и голос его стал мягче. — Пётр, мы хотели бы поговорить с вами. Можно войти?

Петя кивнул. Форма его не пугала — он вообще не боялся ничего, что не было записано в его личном списке опасностей: большие собаки, соседи с первого этажа, скрипящие лифты. Люди в форме значили одно: надо слушать и отвечать.

Кира сняла цепочку, открыла дверь и впустила обоих, но сама осталась у порога. Пальцы привычно сжали косяк — там торчал старый гвоздь, который она терпеть не могла, но никак не решалась выдрать.

— Можно с вами на кухню? — спросил тот, что моложе.

— Проходите, — сказала Кира и торопливо убрала со стола чашки и вчерашние крошки. Полицейские прошли в кухню, огляделись. Один сел на табурет у окна, аккуратно, чтобы не задеть банку с лавандой.

— Пётр, — начал полицейский, открывая папку, — вы были знакомы с Милой Романовой?

Петя кивнул.

— Когда вы виделись в последний раз?

Он напрягся. Вопросы про «когда» давались ему тяжелее всего. Дни, часы и даже вчера — всё смешивалось, если не было записано или привязано к чему-то особому.

— Вчера утром, — сказал он, и Кира сразу почувствовала: соврал. Мила заходила к ним в понедельник, разговор был короткий, но тяжёлый. Кира с Милой ушли на кухню, а Петя сидел в комнате и слушал в наушниках старый мультфильм.

— А после? — спросил второй.

— После — я спал, — сказал Петя. Врать долго он не умел: от этого лицо у него становилось красным, а уши — белыми. Кира хотела его обнять, но не решилась.

Полицейский записал что-то в блокнот, а потом повернулся к Кире:

— Кира Николаевна, вы подтверждаете слова Петра?

Кира кивнула. Она бы подтвердила что угодно, если бы это заставило их уйти.

— У вас есть вопросы? — спросил второй. Он смотрел на Петю внимательно, но не так, как все эти врачи и эксперты — не через стекло вежливости, а как будто Петя ему чем-то по-настоящему интересен.

— Нет, — сказал Петя. Положил ракушку на стол и уставился на неё.

— Вы коллекционируете? — спросил молодой, кивнув на ракушку.

Петя кивнул:

— Я люблю такие.

— И кто вам дарит их? — этот вопрос показался странным даже Кире.

Петя пожал плечами:

— Я сам нахожу. Иногда Кира.

Кира хотела вмешаться, сказать что-то защитное, как на медицинских комиссиях: «Петя очень добрый, у него золотое сердце, он не способен…» Но слова застряли в горле. Она лишь посмотрела на Петю — тот уткнулся взглядом в стол, даже не пытался подыграть.

— Пётр, — подытожил полицейский, — сегодня вам придётся проехать с нами.

— Я поеду с ним, — сказала Кира. Голос почти не дрожал, и она сама этому удивилась.

— Пока нет необходимости. Если возникнут вопросы, мы сразу позвоним, — ответил молодой. И тут Кира поняла: она не поедет.

Петя поднял глаза — взгляд у него был тот же, что всегда, когда ломали привычный ход вещей: растерянный и вместе с тем терпеливый, как у ребёнка, которого куда-то повели, не объяснив зачем.

— Мне взять с собой ракушку? — спросил он.

— Можно, — сказал молодой.

Кира подошла к Пете, погладила его по плечу. Он был выше её, но в такие моменты всё равно казался мальчиком: кожа на щеках нежная, волосы спутались за ночь, на губе царапина от зубной щётки.

— Я скоро, — сказал Петя, потом на всякий случай повторил: — Скоро вернусь.

Он медленно надел свитер, потом долго застёгивал молнию на куртке, каждую секунду поглядывая — не торопят ли. Полицейские не спешили.

Когда Петя уже стоял в коридоре, Кира рванулась к нему и крепко обняла. Он по привычке прижал её к себе, но только одной рукой — вторая сжимала ракушку.

— Всё будет хорошо, — шепнула Кира.

— Я знаю, — сказал Петя. Голос звучал по-взрослому, но Кира расслышала в нём что-то другое — не то неуверенность, не то привычку повторять за ней, как повторяют молитву, не вдумываясь в слова.

Они ушли. На лестнице заглохли тяжёлые шаги. Через несколько минут тишина в квартире стала такой плотной, что было слышно, как тикают настенные часы и как от ветра шоркает по откосу подоконника ветка липы.

Кира подошла к окну. Внизу, на тротуаре, стояли двое в форме и Петя. Он не оглядывался — просто стоял между ними, с ракушкой в кулаке. Она была белой, с лёгким розовым налётом. Очень похожа на ту, что нашли рядом с телом Светы.

Кира подумала: если Петя и есть чудовище, то она — чудовище в квадрате, потому что готова простить ему всё. Убийство. Ложь. То, что она, возможно, никогда не узнает правды.

Она стояла у окна, пока они не скрылись из виду. Потом пошла на кухню, заварила чай и не притронулась к нему. Чай остыл, лаванда в банке на подоконнике тоже выдохлась — запах из кухни ушёл, и без него квартира показалась совсем пустой.

Кира тихо сидела, глядя в чашку, потом взяла с подоконника одну из ракушек Пети и долго держала в ладони, пока не наступил день.

Кабинет Протасова находился в дальнем крыле отдела, где потолки пожелтели от времени, а флуоресцентные лампы мерцали неровно. Пахло здесь затхлым запахом бумаг и сигаретного дыма, пропитавшим стены, воздух и даже пластик дешёвых стульев.

Петя сел на стул аккуратно, как садятся в первый раз в чужую машину: не зная, выдержит ли и куда деть руки. Правая ладонь сжимала ракушку — единственное, что ещё связывало его с утром, с домом, с Кирой. Он посмотрел вверх — лампа тихо гудела, свет бил в глаза. Стены выцвели, местами были потёртые пятна, а окно — одно, под самым потолком, с толстой решёткой. Сквозь стекло виднелась полоска неба, серая, как чай с молоком. Петя методично осмотрел всё: батарею, мусорную корзину, стопку папок, ручку, стакан с чаем. От чая шёл слабый запах лимона.

— Пётр, — сказал Протасов, и Петя впервые посмотрел на него прямо. Голос был ровный, ничего не обещавший и ничем не грозивший — так говорят люди, которые задают одни и те же вопросы по десять раз в день. — Скажи, почему ты вчера заходил к Миле Романовой?

Петя подумал секунду, потом ответил честно:

— Она позвала пить чай. Я пришёл.

— Во сколько?

— Семь ноль-ноль.

— Сколько ты там был?

— Не помню, — сказал Петя. — Я пил чай и ел печенье. Мила рассказывала про свою работу. Потом я ушёл домой.

— Ты был там один? — Протасов смотрел в блокнот, не на Петю.

— Один.

— Всё время?

— Да.

— Ты уверен?

Петя кивнул. Он не понимал, зачем спрашивать дважды.

— Ты знал, что с Милой что-то случилось?

Петя покачал головой.

— Когда ты ушёл, она была жива? — вопрос прозвучал так, будто на него не обязательно отвечать.

— Да, — Петя пожал плечами. — Она сказала: «До завтра». И помахала рукой.

Пауза. Протасов сделал пометку в блокноте, затем положил ручку и уставился в пространство над Петиной головой, будто прислушивался к чему-то, чего в комнате не было.

— Тебя видели выходящим из квартиры Милы в 19:50. Подтверждаешь?

— Да, — Петя кивнул, хотя не понимал, что именно подтверждает. Он всегда выходил одинаково — аккуратно прикрывая дверь, чтобы не хлопать.

— Что было после?

— Я пошёл домой. У меня есть маршрут. Я всегда хожу по одной стороне улицы, чтобы не попасть под машину.

— Дома кто-то был?

— Кира. Она готовила ужин.

— Она видела, как ты пришёл?

— Да, — снова кивок.

Протасов сделал новую пометку. Потом взглянул на Петю — впервые внимательно. Глаза у Протасова были светлые, цвета выбеленного песка, и казалось, что он не столько смотрит, сколько запоминает.

— Ты когда-нибудь обижал Милу? — спросил он тихо.

Петя даже не понял вопроса.

— Обижал — это как?

— Делал ей больно. Кричал, толкал, бил, — терпеливо разъяснил Протасов.

— Нет, — сказал Петя. — Я никогда не делаю больно.

— Никогда?

— Нет, — Петя хотел бы сказать больше, но ничего не добавил. Он держал ракушку так крепко, что пальцы побелели.

— А если кто-то злится на тебя? Ты что делаешь?

Петя подумал:

— Иду домой и не выхожу на улицу.

— Когда ты злился последний раз?

Петя пожал плечами.

— Я не злюсь. Я просто не люблю, когда громко кричат.

— Когда Мила на тебя громко кричала?

— Она никогда не кричала. Она делала чай с двумя пакетиками, если видела, что мне грустно.

В кабинет постучали. Протасов не спешил открывать, но потом впустил Сомова — Петя запомнил его по прошлому опросу: странные ботинки и запах мёда.

— Можно? — спросил Сомов и сразу сел на край стола. Руки у него были ухоженные, с аккуратными ногтями, а из кармана торчала жестяная банка — та, из которой он в прошлый раз доставал карамельки. На Петю он не смотрел, будто того не существовало. Зато смотрел на бумагу, которую держал перед собой.

— Пётр, тебе знакомо слово «алиби»?

Петя пожал плечами.

— Это когда ты был в другом месте, когда что-то случилось, — пояснил Протасов.

— Я был у Милы. Потом дома. Могу позвать Киру — она скажет.

— А раньше — в день, когда убили Зину? Где ты был?

Петя задумался.

— Я не помню дату.

— Тогда расскажи, что делал в тот день.

— Я ходил за лекарством. Потом ждал, когда Кира закончит работу.

— Кто продавал лекарство?

— Зина.

— Она была добрая?

— Она смеялась, когда я рассказывал, — Петя сжал губы. — А иногда улыбалась, если я приносил ей конфеты. Я никогда не хотел ей зла.

— Но тебе было неприятно, когда она смеялась?

— Мне было хорошо. Она смеялась не плохо.

— Ты когда-нибудь злился на неё?

— Я не злюсь. Я не умею.

Протасов кивнул, потом долго смотрел на страницу и делал пометки. Петя смотрел на него и думал, что они оба заняты одним и тем же — каждый заполняет пробелы, только Протасов в блокноте, а Петя в голове.

— А Ольга? — спросил Протасов.

— Она делала мне уколы. Она не смеялась.

— Тебе было приятно у неё на приёме?

— Мне нравилось, что она не задаёт вопросов.

— В тот день, когда её убили, ты был в больнице?

— Нет. Я был на пляже. Потом пошёл домой. Потом пил чай.

— С кем?

— С Кирой. Всегда с Кирой.

— Ты умеешь врать? — спросил Сомов, перебивая ход допроса.

Петя поднял глаза. Врать — это сложно. Он пытался врать, когда мама запрещала есть сладкое, и всегда попадался. Даже если молчать, всё было написано на лице — мама говорила, что у него уши краснеют первыми.

— Нет, — сказал Петя. — У меня не получается.

— Почему?

— Не знаю. Мозг не разрешает.

Сомов хмыкнул. Протасов записал это тоже, отдельной строкой.

— Ты ходил гулять в лес?

— Нет, — Петя замотал головой. — Там жуки и змеи. Я боюсь змей.

— Но Свету Ильину убили в лесу, — мягко напомнил Протасов. — Почему, как ты думаешь, она пошла туда?

— Может быть, за грибами, — Петя сказал это с уверенностью, потому что Света сама рассказывала, что любит грибы.

— Ты был с ней?

— Нет.

— Тебя там не было?

— Нет.

Повисла плотная пауза. Петя почувствовал, что начинает замерзать, хотя в комнате было душно.

— Почему, как ты думаешь, убили всех этих женщин? — спросил Сомов.

Петя впервые за долгое время посмотрел не в пол, а в лицо Сомова.

— Потому что кто-то на них злился. Или потому, что кто-то хотел, чтобы их больше не было.

— Ты хочешь, чтобы кого-то больше не было?

— Нет.

— А почему тогда улики указывают на тебя? — тихо спросил Протасов, и голос его впервые за весь допрос дрогнул, стал глуше, словно вопрос стоил ему усилий.

Петя не знал, что ответить. Он только чувствовал: это из-за того, что он всегда на виду, что его легко заподозрить, ведь он не такой, как остальные, и от этого всем проще думать о нём плохо.

Он хотел сказать: это ошибка, но проглотил слова, потому что боялся, что они прозвучат глупо.

— Ты знаешь, что у тебя непростое положение? — спросил Сомов, и в голосе его появилось что-то вкрадчивое, от чего Пете захотелось отодвинуться.

— Нет, — сказал Петя, но по спине прошёл холодок, как бывало в квартире после скандала.

В кабинет вошёл Дима. Петя его знал: он ремонтировал велосипеды, всегда говорил громко, но смеялся по-настоящему. Сегодня на нём были рабочие штаны с пятнами масла, а рукава закатаны до локтей, будто готовился не к допросу, а к драке.

— Можно войти? — спросил Дима.

— Заходи, — сказал Протасов. — Садись.

Дима сел на край стула, глядя прямо на Петю. Глаза у него были красные, воспалённые, с полопавшимися сосудами — видно, что не спал.

— Я просто скажу, — начал Дима, и Петя впервые почувствовал, что боится. — Я всегда знал, что с тобой что-то не так. Я помню, как ты таскал Маше цветы, даже когда она не хотела с тобой разговаривать. Помню, как ты ходил за Светой по пятам. А теперь все думают, что ты — жертва. Но ты — не жертва. Ты всех нас держишь за дураков.

— Я не держу, — тихо сказал Петя, но Дима не слушал.

— Ты всегда был рядом, — продолжал Дима, не глядя ни на Протасова, ни на Сомова, только на Петю. — Даже когда тебя не звали. Маша говорила мне: «Он странный. Он всегда тут». А теперь её нет.

Петя почувствовал, что у него горят уши. Он захотел уйти, прямо сейчас, чтобы не слышать этого больше, но не знал, можно ли.

— Вы спросите кого угодно, — Дима обернулся к Протасову. — Петя — последний, кто видел Милу. До этого — Ольгу. До этого — Зину. А теперь и Свету. Всегда рядом. Всегда.

— Ты уверен? — спросил Протасов.

— Абсолютно, — Дима кивнул резко. — Я не виню его. Он не со зла. Просто он такой. Но я не хочу, чтобы завтра нашли ещё одну девушку.

Протасов записывал всё. Сомов сидел и крутил в пальцах карамельку из жестяной банки.

— Можешь идти, — сказал Протасов Диме. — Спасибо.

Дима встал, посмотрел на Петю. Лицо было злое, но не жестокое — скорее, измученное, как у человека, который устал бояться.

Когда дверь за ним закрылась, Петя почувствовал, что в кабинете стало просторнее. Но легче не стало.

— Пётр, — сказал Протасов, — ты знаешь, что теперь будет?

— Нет. Скажите.

— Тебе нельзя уезжать из города. Если тебя вызовут — ты должен явиться сразу. Понимаешь?

Петя кивнул.

— Подпишешь? — Протасов подвинул к нему лист бумаги.

Петя взял ручку, долго смотрел на лист. Он мог прочесть — но не понимал, что означают все эти слова. Вывел своё имя старательно, каждую букву отдельно, как учили в школе.

— Всё? — спросил он, когда закончил.

— Пока да. Можешь идти.

Петя вышел из кабинета и медленно пошёл по коридору. Пальцы, сжимающие ракушку, затекли, ступни гудели — он только сейчас это заметил. За дверью был длинный коридор с грязным кафелем, свет бил в глаза, и где-то далеко хлопнула дверь. Ракушку Петя сжимал до боли, чтобы не выронить.

В фойе райотдела было пусто. На стене висела табличка с объёмными буквами: «Выход». Петя подошёл к ней и остановился, глядя, как буквы отбрасывают тень на штукатурку.

Жарко было уже с утра, как бывает в южных городках в августе, когда асфальт начинает плавиться раньше, чем проснутся местные дворники. Кира сидела на деревянной скамейке напротив райотдела, упёршись локтями в колени. Сквозь тонкий хлопок юбки дерево пекло, но пересаживаться она не стала: в этом упрямстве было всё, что у неё осталось. На руке, чуть выше запястья, белела полоска незагорелой кожи — след от браслета, который она сняла и оставила дома, будто хотела приехать сюда налегке. Телефон лежал в ладони, экран не светился — она не смотрела в него уже давно, просто держала.

Мимо проходили люди — женщина с тяжёлыми пакетами, двое школьников проехали на самокатах, прошагал мужчина с собакой. Женщина кивнула ей, но не остановилась, дети бросили взгляд и тут же забыли, а мужчина даже не посмотрел в её сторону. Никто не пытался заговорить — в этом районе давно не принято трогать чужое горе.

Кира смотрела на дверь полицейского участка. Ожидание было хуже скандала: когда кричат — хотя бы понятно, что происходит, а тут только солнце, пыль и чайки над городской площадью. Пахло свежим хлебом из соседней булочной и чем-то металлическим — может, выхлопами маршрутки, а может, старым велосипедом, припёртым к столбу и забытым.

Сначала Кира пыталась думать о хорошем, потом — о нейтральном, а потом просто считала секунды, чтобы не сойти с ума. Телефон она держала на весу, перекладывая с ладони на ладонь. В какой-то момент поймала себя на том, что не помнит, как сюда пришла — может, прошла весь путь на автопилоте, как бывало в детстве, когда после ссор дома бродила по улицам без цели.

В голове всё время крутилась одна и та же фраза Полины: «Ты знаешь его всего два месяца». Два месяца — восемь недель, пятьдесят шесть дней. В обычном мире этого хватило бы только на то, чтобы узнать, как человек пьёт кофе и какие носит носки. Но для Киры эти два месяца были другими: с Петей объединял каждый поход на море, каждый ужин, каждый вечер, когда он смешно морщил лоб и пытался вспомнить нужное слово.

— Два месяца, — проговорила она вслух и почувствовала, как в груди щемит от бессилия. Это длилось секунду — ровно столько, сколько нужно, чтобы поверить в правоту Полины. Потом Кира упрямо выбросила эту мысль: она никогда никому не позволит решать, что для неё правда, а что — ложь. Никому.

Рядом с участком стоял киоск — маленькая клетушка с выгоревшей вывеской. За прилавком сидела Нина, та самая продавщица, которая раньше всегда давала Пете конфету. Сегодня Нина уткнулась в телефон, быстро пролистала что-то на экране, потом взглянула на скамейку и задержала взгляд. Не сразу, но Кира его поймала, а потом ещё раз — уже намеренно. Они так и смотрели друг на друга, пока Нина не опустила глаза обратно в экран.

Статья в местном паблике вышла утром. Без имён, но с достаточным количеством деталей, чтобы весь город понял, кто теперь главный подозреваемый. Автором был Антон — тот, что раньше писал заметки про ремонт дорог и городские праздники, а теперь выдал: «Подозреваемый — молодой мужчина с особенностями развития, проживающий в доме, где жила одна из жертв. Эксперты не исключают» — и дальше по списку. Кира не читала статью, но уже знала, о чём она. Такие новости расходились мгновенно.

Мимо пробежали подростки, громко обсуждая футбольный матч. Один из них что-то крикнул про «даунов», второй заржал — и Кира стиснула зубы так, что заныла челюсть.

Солнце поднималось выше. Кира перестала даже притворяться, что ждёт звонка: она ждала Петю — чтобы увидеть, как он идёт, как держит руки, чтобы по походке понять, что с ним. У киоска собралась очередь — пенсионеры и мамы с детьми, все стояли за покупками, но бросали взгляды на дверь участка, быстрые, украдкой, как смотрят на аварию с обочины.

Дверь распахнулась резко, неожиданно. На крыльцо вышел Петя. Он зажмурился от яркого солнца, а потом медленно начал спускаться по ступеням. На нём была утренняя куртка, и ей показалось, что на лбу прибавилась царапина, правая рука сжата в кулак — там всё ещё была ракушка. Петя не спешил, каждое движение делал осторожно, будто боялся что-то сломать в себе или вокруг.

Какая-то женщина высунулась из окна второго этажа, подперев подбородок рукой. Нина за прилавком отвлеклась от покупателей и смотрела не на Киру, а на Петю — в этом взгляде читалось всё разом: и любопытство, и жалость, и та особая брезгливая опаска, которая заводится в маленьких городах быстрее плесени.

Петя не смотрел ни на кого. Он шёл прямо к скамейке, где сидела Кира, и видел только её. Кира поймала себя на мысли, что не хочет, чтобы он заметил её слёзы, но ничего поделать не могла. Глаза наполнились влагой, мир вокруг сделался размытым. Она встала, потому что сидеть больше не было сил.

Петя подошёл вплотную. На секунду задержался, будто не знал, что делать дальше. Потом крепко взял Киру за руку — так, как берут тех, кого боятся потерять. Ничего не сказал, просто вложил ей в ладонь ракушку. Кира почувствовала: тёплая, нагретая его пальцами.

Они стояли рядом, и Кира думала только о том, какая горячая у него ладонь и как странно, что ракушка так нагрелась в его кулаке, а всё вокруг — участок, чайки, люди у киоска — стало далёким и ненастоящим, как шум за окном, когда засыпаешь.

Кира смотрела на его лицо, на царапину на лбу, на губы, которые дрожали, хотя он держался изо всех сил. Петя не знал, как положено смотреть на женщину в такие моменты, и поэтому смотрел, как умел — прямо, не моргая, так что у Киры перехватило горло.

— Хороший день, — сказала Кира. Голос прозвучал глухо, но уверенно.

Петя кивнул. Он, кажется, понял.

Рядом кричали чайки, на втором этаже кто-то захлопнул окно, в киоске Нина продолжала отпускать товар покупателям. А Кира продолжала держать руку Пети, и ракушка в её ладони давила на линию жизни тёплым ребристым краем — единственное конкретное, за что можно было держаться в этом дне.

«Хороший день», — подумала Кира. И решила: будет только так.