«Мне нравится думать, что я, по правде говоря, довольно обаятельный парень. Люди, с которыми я встречаюсь, считают меня шизофреником только потому, что за кадром я совершенно не такой, как перед камерами…»
Скрамм под номером 85 не мог поразить Гэррети блеском своего ума — в этом плане дела обстояли неважно. Лунообразное лицо, короткая стрижка и мощное телосложение, напоминающее лося, — всё это оставляло Гэррети равнодушным. Его зацепило другое: Скрамм был женат.
— На самом деле? — в третий раз переспросил Гэррети, всё ещё не веря, что Скрамм его не обманывает. — Ты и правда женат?
— Ну... — Скрамм с явным удовольствием посмотрел на утреннее солнце. — Я бросил учёбу в четырнадцать. Дело не в школе и не во мне. Я не бузил, просто учёба не давалась. И вот учитель истории прочитал нам статью о том, что школы переполнены. Я прикинул: почему бы не освободить место для способного ученика, а самому — заняться делом? Всё равно я собирался жениться на Кэти.
— А сколько тебе было лет? — спросил Гэррети, заинтригованный до предела.
Они проходили через очередной маленький городок; обочины были усеяны зрителями и плакатами, которых он почти не замечал. С какого-то момента толпа словно оказалась в другом мире, никак не связанном с их реальностью. Между ними будто выросло толстое стекло.
— Пятнадцать, — ответил Скрамм, почёсывая подбородок, синий от пробившейся щетины.
— И никто не пытался тебя отговорить?
— Инспектор школьный. Так, дерьмо всякое: ругался, мол, нечего мне в землекопы метить, но у него нашлись дела поважнее, чем удерживать меня за партой. Вроде как его реклама оказалась ненавязчивой. С другой стороны, кому-то же надо канавы копать, верно?
Они восхищенно поприветствовали стайку девчушек, судорожно пытавшихся изобразить танцы группы поддержки: из-под плиссированных юбок мелькали сбитые коленки.
— Как бы там ни было, я ни одной ямы не вырыл. Ни единой за всю жизнь. Устроился на фабрику постельного белья в Фениксе, три доллара в час. Мы с Кэти — счастливые люди, — Скрамм улыбнулся. — Иногда смотрим телик, Кэт меня обнимает и говорит: «Счастливые мы с тобой люди, милый». Она моё солнышко.
— А дети у вас есть? — спросил Гэррети, всё больше убеждаясь, что участвует в беседе двух умалишенных.
— Ну, Кэти сейчас ждёт ребёнка. Сказала: надо подождать, пока в банке не накопится достаточно на роды. И вот когда на счету перевалило за семь сотен, она говорит: «Пора», — и мы забацали малого. Чуть ли не с первого раза.
Скрамм строго посмотрел на Гэррети.
— Мой ребёнок пойдёт в колледж. Говорят, глупые ребята вроде меня не рожают умных детей, но у Кэти ума хватит на всех нас. Она закончила среднюю школу. Я заставил её доучиться. Четыре вечерних курса, а потом она сдала экзамен H.S.E.T.[19]. Мой ребёнок сможет поступить в любой колледж, какой захочет.
Гэррети промолчал: непонятно, что тут было отвечать. В стороне МакВрайс увлечённо беседовал с Олсоном. Бейкер и Эйбрахам играли в словесную игру под названием «Призрак». «Куда делся Харкнесс?» — удивился Гэррети. Ушёл так далеко, что и не видать. Так вот и Скрамм. И впрямь «упустил из виду». Эй, Скрамм, мне кажется, ты крупно облажался. Жена-то у тебя беременна, но здесь это не даст тебе никаких преимуществ. Семь сотен в банке? Беременность не измеряется тремя цифрами. Ни одна страховая компания в мире не станет связываться с Идущим.
Гэррети смотрел на (и сквозь) человека в клетчатой куртке, который, приветствуя их, словно безумец, размахивал соломенной шляпой с затрёпанными до дыр полями.
— Скрамм, а что будет, если ты получишь билет? — Гэррети старался, чтобы в вопросе не прозвучал вызов.
— Только не я, — спокойно улыбнулся Скрамм. — Я чувствую, что смогу идти вечно. Я мечтал о Долгой Прогулке с тех самых пор, когда вообще начал чего-то желать. Пару недель назад я прошёл сто тридцать километров и даже не вспотел.
— А как же... вдруг случится что-нибудь такое...
Скрамм лишь хмыкнул.
— А сколько Кэти?
— Она примерно на год старше меня, ей почти восемнадцать. Сейчас она с родителями, в Фениксе.
Для Гэррети это прозвучало иначе: старики Кэти знают что-то такое, о чём сам Скрамм даже не догадывается.
— Ты, должно быть, очень её любишь, — Гэррети почувствовал лёгкую грусть.
Скрамм улыбнулся, обнажив зубы, которым хватило упрямства дожить до сегодняшнего дня.
— С тех пор как женился, больше ни на кого не смотрел. Кэти — красотка.
— А ты вот тут прогуливаешься.
— Смешно! — захохотал Скрамм.
— Харкнессу не до веселья, — мрачно возразил Гэррети. — Иди вон, спроси его: смешно ему сейчас?
— Ты исключаешь возможность проигрыша, — сказал Пирсон, вклинившись между Гэррети и Скраммом. — Но ты ведь можешь и не выиграть.
— Ещё до начала Долгой Прогулки в Вегасе на меня ставили как на фаворита, — сообщил Скрамм.
— Само собой, — хмуро согласился Пирсон. — Даже дураку ясно, что ты в отличной форме.
Сам Пирсон выглядел бледным и измождённым после долгой ночи в пути. Проходя мимо толпы, собравшейся на парковке у супермаркета, он бросил на неё беглый, безразличный взгляд.
— Все, кто не был в форме, уже погибли или скоро погибнут. Но пока что семьдесят два человека живы.
— Да, но... — Широкое лицо Скрамма исказилось в раздумье. Гэррети почти физически ощутил, как внутри него заскрежетал механизм — медленный, неуклюжий, но работающий так же безотказно, как смерть, и так же неизбежно, как налоги. Это поражало.
— Мужики, не хочу вас раздражать, — сказал Скрамм. — Вы хорошие ребята. Но вы пришли сюда не ради победы и Приза. Большинство просто не понимает, зачем они здесь. Вон, на Барковича гляньте. Он ведь не за Призом пришёл. Он только ради того и идёт, чтобы смотреть, как умирают другие. Живёт этим. Когда кто-нибудь получает билет, у него сил для ходьбы становится чуть больше. Но этого всё равно не хватит. Он засохнет, как осeнний лист на ветке.
— А что насчёт меня? — спросил Гэррети.
— Ах, чёрт... — Похоже, Скрамм замялся.
— Не, давай.
— Ну, я думаю, ты, как и остальные, тоже не знаешь, зачем идёшь. Сейчас ты идёшь, потому что боишься, но... этого недостаточно. Рано или поздно страх пройдёт.
Скрамм опустил взгляд на дорогу и потер руки.
— Когда он пройдёт, ты получишь билет, Рэй. Так же, как и остальные.
Гэррети вспомнил, как МакВрайс сказал: «Когда я устану... устану по-настоящему... наверное, я просто сяду».
— Тебе придётся долго идти, чтобы победить меня, — сказал Гэррети. Оценка Скрамма напугала его до глубины души.
— Я, — ответил Скрамм, — могу идти очень долго.
Ноги монотонно вжимались в асфальт, неся их вперёд; дорога изгибалась и уходила вниз, пересекая железнодорожные пути — металлические желоба, врезанные в полотно. Они прошли мимо закрытой лавки, где торговали жареными моллюсками, и вышли за пределы города.
— Нет, смерть как явление мне всё ещё непонятна. Но умереть... Если я перестану идти, наступит конец.
Гэррети сглотнул; в горле сухо щелкнуло.
— Словно игла соскальзывает с последней дорожки винила. — Пирсон пристально смотрел на Скрамма. — Может, это и есть то самое, о чём ты говорил. Может, этого и недостаточно... Но умирать я не хочу.
Скрамм посмотрел на него почти с презрением:
— Думаешь, если ты осознал, что значит «умереть», то это убережёт тебя от смерти?
Пирсон одарил их странной, болезненной улыбкой — точно бизнесмен, попавший в сильную качку на судне и всеми силами пытающийся удержать обед внутри.
— Прямо сейчас это практически единственное, что держит меня на плаву.
Гэррети почувствовал огромное облегчение: его «линия обороны» держалась не только на этом. По крайней мере, пока что.
Впереди, совершенно внезапно — словно в подтверждение их слов, — парня в чёрном свитере с высоким воротником скрутила судорога. Он рухнул на дорогу и начал яростно биться, извиваться и сгибаться пополам; руками и ногами он беспорядочно скрёб и шлёпал по асфальту. Из его глотки доносилось странное бульканье: «эээ... эээ...» — звук, похожий на овечье блеяние, совершенно бессмысленный. Когда Гэррети поспешно проходил мимо, одна из дёргающихся рук хлестнула его по ботинку, вызвав приступ омерзения. Глаза парня закатились под лоб, губы и подбородок покрылись клочьями пены. Его уже предупреждали во второй раз, чего он, конечно, не слышал — и спустя пару минут его застрелили, как собаку.
Чуть позже, когда подъём закончился, они засмотрелись на раскинувшуюся впереди зелёную безлюдную равнину. Гэррети был благодарен прохладному утреннему ветру — тот приятно обдувал тело: он быстро начинал потеть.
— Какой вид, — сказал Скрамм.
Дорога просматривалась на добрых двадцать километров вперёд. Она уходила вниз, плавно петляя между деревьями, словно тёмная угольная черта на листе зелёной креповой бумаги. Далеко впереди она снова начинала карабкаться вверх, теряясь в пурпурно-розовой дымке раннего утра.
— Это, кажется, Хэйнсвиллские леса, — неуверенно предположил Гэррети. — Кладбище грузовиков. Зимой здесь настоящий ад.
— Я в жизни ничего подобного не видел, — с благоговением произнёс Скрамм. — Наверное, во всей Аризоне не найти столько зелени.
— Радуйся, пока можешь, — к ним примкнул Бейкер. — День будет жарким. Сейчас уже довольно тепло, а ведь всего лишь полседьмого утра.
— Там, откуда ты родом, точно привыкли к зною, — с лёгкой обидой бросил Пирсон.
— К жаре нельзя привыкнуть, — Бейкер перекинул светлую куртку через руку. — Можно научиться жить с этим.
— Я бы хотел здесь дом построить, — поделился Скрамм. Он дважды чихнул — звук получился мощным, почти как рёв разъярённого быка. — Построить его своими руками, прямо на этом месте, и каждое утро любоваться видом. Мы с Кэти... Может, возьмусь за это, когда всё закончится.
Ему никто не ответил.
В 6:45 они оказались в низине; ветер утих, и начало припекать. Гэррети снял куртку, свернул её и крепко повязал на талии. Дорога сквозь лес уже не была безлюдной. Тут и там «ранние пташки», припарковав свои автомобили на обочине, стояли или сидели небольшими группами, крича, махая руками и тряся плакатами.
В низине, рядом с побитым MG, стояли две девушки. Они были в тесных шортах и блузках миди, на ногах — сандалии. Они свистели и приветствовали Идущих. Лица девушек были разгорячёнными и румяными. От их возбуждения веяло чем-то древним, греховным и, по мнению Гэррети, эротичным до умопомрачения. Он почувствовал, как в нём поднимается животная похоть, настолько мощная, что тело затряслось, словно в лихорадке.
Гриббл, сторонник радикальных мер, внезапно рванул к девчонкам, выбивая из обочины фонтанчики пыли. Одна из стоящих рядом с MG слегка откинулась на машину, чуть раздвинув ноги и подавшись корпусом вперёд. Гриббл положил ей руки на грудь. Девушка и не думала сопротивляться. Он замер, заколебался, а затем бросился на неё — суетливый, торопливый, разочарованный, взвинченный и испуганный человек в потной белой рубашке и вельветовых брюках. Девушка обхватила его икры лодыжками и слегка обняла за шею. Они поцеловались.
Гриббл получил второе предупреждение, затем третье, а когда до конца осталось секунд пятнадцать, неловко отступил и сорвался в неистовый, неуклюжий бег. Он упал, снова вскочил, хватаясь за пах, и, пошатываясь, вернулся на дорогу. Лицо его пылало от возбуждения.
— Не смог... — всхлипнул он. — Времени не хватило, она хотела меня, а я не смог... я...
Рыдая и пребывая в полном смятении, он продолжал терзать промежность. Его бормотание превратилось в серию бессвязных всхлипов.
— Ну таки немножко ты их взволновал, — прокомментировал Баркович. — Будет за что поговорить в следующем «Покажи и расскажи».
— Заткнись! — завопил Гриббл, не переставая терзать себя. — Больно мне, спазм!..
— Синие яйца, — констатировал Пирсон. — Вот и всё, что тебе перепало.
Гриббл взглянул на него из-под прядей чёрных волос, спадавших на глаза; он был похож на ошеломленную ласку. «Больно», — снова пробормотал он. Он медленно опустился на колени, прижав руки к низу живота; голова его поникла, плечи ссутулились. Его била дрожь, он шмыгал носом, и Гэррети видел капли пота на его шее; некоторые из них запутались в тонких волосках на затылке — в том самом «пушковом пушке», как называл их отец Гэррети.
Спустя мгновение он был мёртв.
Гэррети обернулся посмотреть на девиц, но те уже скрылись в машине — виднелись лишь тёмные силуэты. Он изо всех сил пытался прогнать эти мысли, но они подкрадывались снова и снова. Каково это — коснуться этой тёплой, податливой плоти? Её бедра вздрагивали... о Боже, она содрогалась в конвульсиях, в оргазме, Господи, в этом безумном порыве сжать, приласкать... и больше всего — ощутить этот жар... этот жар.
Он почувствовал, что кончил. Горячие капли обжигали. Пропитывали ткань. Боже, а если они проступят сквозь штаны? И кто-нибудь заметит? Укажет пальцем и спросит, как ему понравится пройти мимо соседей без одежды, пройтись голым, пройтись... и идти... идти...
Он потуже запахнул куртку на талии и продолжил путь; воспоминания начали тускнеть и темнеть так же быстро, как снимок полароида на солнце.
Шаг стал шире — теперь они вышли на крутой склон, и приходилось напрягаться, чтобы не сбиться с ритма. Мышцы работали, словно поршни, тёрлись друг о друга. Пот лился градом. Гэррети вдруг осознал, что, как ни странно, снова ждёт наступления ночи. Потом посмотрел назад, на Олсона — как он там?
Олсон вновь уставился на свои ноги. Вены на шее вздулись и напряглись. Губы застыли в оскале.
— Он уже почти готов, — заявил МакВрайс. Он подошёл вплотную, заставив Гэррети вздрогнуть от неожиданности. — Если кто-то начинает надеяться, что, когда его пристрелят, то можно будет дать ногам отдохнуть — ему осталось недолго.
— Правда, что ли? — огрызнулся Гэррети. — Откуда все вокруг знают об этом больше меня?
— Потому что ты у нас такой милый, — нежно сказал МакВрайс; затем он прибавил шагу на спуске и оставил Гэррети позади.
Стэббинс. Давненько он не вспоминал о Стэббинсе. Гэррети обернулся — Стэббинс был там же, где и всегда. Уставшая группа спускалась с холма; Стэббинс плелся примерно в четырёхстах метрах позади, но ошибиться было нельзя: фиолетовые штаны и рабочую рубашку из шамбре невозможно было не заметить. Он тащился в хвосте, словно отощавший стервятник, ждущий их падения...
Гэррети ощутил приступ ярости. Ему вдруг безумно захотелось броситься назад и задушить Стэббинса. Ни причины, ни повода для этого не было, но Гэррети пришлось изрядно постараться, чтобы усмирить в себе агрессию.
К тому времени, как спуск подошёл к концу, ноги Гэррети стали вялыми и ненадёжными. Оцепенение от усталости, в котором пребывало его тело, прерывалось резкими уколами боли в стопах; казалось, мышцы вот-вот сведёт судорогой. «Иисусе Христе, — подумал он, — чему удивляться? Двадцать два часа на ногах. Двадцать два часа непрерывной ходьбы — вот это действительно нечто».
— Как ты себя чувствуешь? — Можно было подумать, что Гэррети в последний раз интересовался здоровьем Скрамма часов двенадцать назад.
— Крепким и бодрым. — Скрамм вытер тыльной стороной ладони сопливый нос и сплюнул. — Просто крепче и бодрее не бывает.
— Гундосишь ты, как при простуде.
— Не, это из-за пыльцы. Каждую весну достаёт — сенная лихорадка. Даже в Аризоне. А простудой я никогда не болел.
Гэррети открыл рот, чтобы ответить, но вдруг впереди раздалось глухое «пум-пум». Выстрелы из карабинов. Весть долетела и до него. Харкнесс выбыл.
Пока Гэррети передавал новость дальше, внутри всё неприятно заныло — так бывает, когда резко опускается лифт. Магический круг был разорван. Харкнесс никогда не напишет книгу о Долгой прогулке. Его либо утащили с дороги где-то впереди, словно мешок зерна, либо забросили в грузовик, надёжно закутав в брезентовый мешок для трупов. Для Харкнесса Долгая Прогулка окончена.
— Харкнесс, — сказал МакВрайс. — Старина Харкнесс купил билетик в райские кущи.
— Почему бы тебе не написать ему оду? — крикнул Баркович.
— Закройся, убийца, — рассеянно ответил МакВрайс и покачал головой. — Харкнесс, чувачок, сукин ты сын...
— Я не убийца! — взвился Баркович. — Я ещё на твоей могиле спляшу, морда рваная! Я ещё...
Хор гневных криков заставил его умолкнуть. Что-то ворча, Баркович дырявил МакВрайса взглядом. Затем он прибавил шагу, не глядя по сторонам.
— Знаете, чем занимался мой дядя? — ни с того ни с сего спросил Бейкер. Они как раз проходили сквозь тенистый тоннель из переплетённых ветвей; Гэррети пытался забыть и Гриббла, и Харкнесса, думая лишь о прохладе.
— Чем? — спросил Эйбрахам.
— Он владел похоронным бюро, — сообщил Бейкер.
— Хорошее дело, — в голосе Эйбрахама не было ни капли интереса.
— В детстве я всегда удивлялся... — Бейкер начал сбивчиво, словно потерял мысль, но затем подмигнул Гэррети и улыбнулся. Улыбка вышла странной. — Кто же будет бальзамировать его самого? Это как... интересно, кто стрижет парикмахера? Или кто удаляет желчный камень врачу? Понимаете?
— Чтобы быть врачом, нужна немалая смелость, — торжественно заметил МакВрайс.
— Ты понимаешь, о чём я.
— Так кому позвонили, когда настало время? — спросил Эйбрахам.
— Да, — поддержал его Скрамм. — Кому?
Бейкер посмотрел вверх на тяжёлые переплетённые ветви; Гэррети заметил, насколько измождённым тот выглядит. «Как будто кто-то из нас сейчас выглядит по-другому», — добавил он к своим наблюдениям.
— Давай, — поторопил МакВрайс. — Не томи. Кто его похоронил?
— Это самая старая шутка в мире, — дошло до Эйбрахама. — Бейкер скажет: «С чего вы взяли, что мой дядя помер?»
— Помер, прикинь, — ответил Бейкер. — Рак лёгких. Шесть лет назад.
— Он курил? — Эйбрахам помахал семье из четырёх человек с персидским котом на поводке: тот выглядел злобным и раздражённым.
— Нет, даже трубку не курил, — ответил Бейкер. — Боялся заболеть раком.
— Ради Бога, — взмолился МакВрайс. — Кто ж его похоронил-то? Скажи, и мы сможем обсудить мировые проблемы, или бейсбол, или контроль над рождаемостью... или что там ещё...
— Я считаю, что контроль над рождаемостью — это глобальная проблема, — серьёзно сказал Гэррети. — Моя девушка — католичка, и…
— Ну! — взревел МакВрайс. — Кто, ёпанамать, закопал деда твоего?
— Моего дядю. Он был моим дядей. А дедушка... тот работал юристом в Шривенпорте. Он...
— С меня хватит этого дерьма, — заявил МакВрайс. — Мне насрать, даже если у старика было три члена; я просто хочу знать, кто похоронил дядю, чтобы мы могли двигаться дальше.
— На самом деле похорон не было. Он хотел, чтобы его кремировали.
— О, мои зудящие яйца, — усмехнулся Эйбрахам.
— Моя тётя хранит его пепел в керамической вазе у себя дома в Батон-Руж. Она пыталась продолжать семейное дело — заниматься похоронами, но, похоже, никто не хотел, чтобы их заворачивала в саван женщина-гробовщик.
— Сомневаюсь, что причина в этом, — сказал МакВрайс.
— В смысле?
— В том смысле, что я уверен: твой дядя её скомпрометировал.
— Скомпрометировал? Это как? — заинтересовался Бейкер.
— Ну, ты же согласен, что для такого бизнеса это не лучшая реклама?
— То, что он умер?
— То, — ответил МакВрайс, — что его кремировали.
Скрамм сдавленно фыркнул сквозь заложенный нос:
— Это он дебя сюда и затащил, старина.
— Полагаю, что так, — сказал Бейкер. Они с МакВрайсом широко улыбнулись друг другу.
— Твой дядя, — начал было Эйбрахам с мукой в голосе, — до смерти мне надоел. И позвольте мне также добавить, что он…
И в этот момент Олсон принялся умолять одного из солдат, чтобы тот позволил ему отдохнуть. Олсон не останавливался и не сбавлял шагу; лишь голос его вздымался и падал — монотонное признание в безусловном малодушии, наполнявшее Гэррети стыдом за Олсона. Разговор завяз. Все наблюдали за Олсоном с интересом и отвращением. Гэррети хотел, чтобы Олсон заткнулся прежде, чем опозорит их всех: он тоже не хотел умирать, но если уж и придется, то нужно уйти так, чтобы его не сочли трусом. Солдаты смотрели сквозь Олсона, мимо него — с застывшими лицами, безмолвные и глухие. Но после того как кому-то вынесли предупреждение, Гэррети подумал, что немыми их называть всё же нельзя.
Без пятнадцати восемь поползли слухи, будто через шесть миль они пройдут первую сотню[20]. Гэррети вспомнил, как читал о рекорде Долгой Прогулки: сотню разменяли 63 участника. Почти наверняка они улучшат этот результат — их пока еще 69. Впрочем, это совершенно неважно.
Мольбы Олсона, доносившиеся слева, лились непрерывной, бессвязной чередой; казалось, от них день становился ещё жарче и невыносимее, чем был на самом деле. Несколько мальчишек кричали на него, но он либо не слышал их, либо игнорировал.
Они прошли по деревянному крытому мосту; доски грохотали и скрипели под их ногами. В стропилах, где свили гнезда ласточки, слышалось тихое хлопанье крыльев и свист. Здесь царила приятная прохлада, но, когда они вышли на другой берег, солнце опалило их ещё сильнее. «Подожди немного, — сказал он себе. — Мы ещё не на равнине. Вот там мало не покажется».
Гэррети крикнул, что ему нужна фляга; к нему тут же подбежал солдат, молча протянул воду и поспешил обратно. Желудок Гэррети тоже требовал еды. «В девять, — подумал он. — До тех пор буду идти. К чёрту — умирать на голодный желудок».
Внезапно Бейкер резко метнулся в сторону, огляделся по сторонам в поисках зрителей и, не обнаружив никого, присел на корточки, заголив зад. Ему вынесли предупреждение. Гэррети уже ушёл вперёд, но всё же услышал, как того предупредили во второй раз. Спустя двадцать секунд запыхавшийся Бейкер, на ходу застёгивая ремень, догнал Гэррети и МакВрайса.
— Быстрее я ещё никогда не срал! — пыхтя, выдал Бейкер.
— Тебе стоит вести бортовой журнал, — посоветовал МакВрайс.
— Я никогда не тяну с этим, — продолжил Бейкер. — Есть парни, блин, которые могут раз в неделю срать. А я — раз в день, чётко по графику. Если процесс срывается, принимаю слабительное.
— От этих слабительных у тебя кишки разъест, — предупредил Пирсон.
— Ох, неужели это меня убьёт? — подколол его Бейкер.
МакВрайс откинул голову и расхохотался.
Эйбрахам, пристроившись рядом, тоже решил вставить слово:
— Мой дед за всю жизнь ни разу не принимал слабительного и дожил до...
— Полагаю, ты сохранил протокол? — перебил его Бейкер.
— Ты что, сомневаешься в словах моего деда?
— Ни в коем случае. — Закатил глаза Пирсон.
— Угу. Мой дедушка...
— Глядите, — негромко позвал Гэррети. Споры о пользе слабительного его не заинтересовали; от скуки он принялся наблюдать за Перси как-его-там. Тот подходил всё ближе к краю дороги. Сейчас он шёл по песчаной обочине, то и дело бросая испуганные взгляды: налево — на солдат на крыше вездехода, направо — на плотную стену деревьев метрах в двух от него.
— Думаю, он решил сбежать, — произнес Гэррети.
— Его точно пристрелят, — голос Бейкера упал до шёпота.
— Не похоже, чтобы за ним следили, — заметил Пирсон.
— Тогда ради Бога не выдавайте его! — сердито прошипел МакВрайс. — Господи, ну и балбесы!
Следующие десять минут в разговоре не было ничего важного. Они лишь делали вид, что беседуют, а сами наблюдали за Перси: тот следил за солдатами, прикидывая расстояние до густой лесополосы.
— Кишка тонка, — буркнул наконец Бейкер. Но не успели ему ответить, как Перси медленно побрёл к лесу. Два шага, третий... Еще шаг-другой — и он на месте. Его ноги в джинсах двигались размеренно; выгоревшие на солнце светлые волосы чуть растрепало лёгким ветерком. Он был похож на какого-нибудь юного следопыта, вышедшего понаблюдать за птицами.
Предупреждений не последовало: Перси лишился права на них в тот миг, когда его нога пересекла край обочины. Он сошёл с дороги — и солдаты знали об этом с самого начала. Старина Перси как-его-там никого не обманул. Раздался резкий, сухой выстрел. Гэррети мгновенно перевёл взгляд с Перси на солдата, стоявшего на задней платформе вездехода. Солдат был похож на скульптуру с чёткими, угловатыми линиями, винтовка упиралась в впадину плеча, голова была наклонена вбок, вровень со стволом.
Гэррети снова повернул голову к Перси. Ведь именно он был главным героем этой сцены, не так ли? Перси стоял на заросшей сорняками опушке хвойного леса. Замерший, словно памятник — такой же, как и человек, его застреливший. Гэррети подумалось: вместе они стали бы отличным материалом для Микеланджело. Перси застыл совершенно неподвижно на фоне синего весеннего неба. Одна рука прижата к груди, точно у поэта перед чтением. Глаза широко открыты и будто светятся восторгом.
Яркой струйкой кровь просочилась сквозь пальцы, блестя на солнце. Старина Перси как-его-там. Эй, Перси, тебя мама зовет! Эй, Перси, а она знает, что ты сошёл? Ох, Перси, какое же у тебя глупое, девчоночье имя. Перси, Перси, разве ты не милашка?
Перси превратился в яркого, солнечного Адониса — контрапунктом к жестокому, обесцвеченному охотнику. Одно, два, три — похожие на монетки пятна крови падали на покрытые дорожной пылью чёрные ботинки Перси. Всё заняло не более трех секунд. Гэррети и двух шагов не сделал, даже Предупреждения не получил, а Перси... что скажет твоя мама? Хватит ли тебе, — вот скажи мне, — наглости умереть?
У Перси хватило. Он резко наклонился вперёд, ударился о кривое молодое деревце, сделал полоборота и упал на землю лицом вверх. Изящная, устойчивая симметрия была нарушена. Перси взял и умер.
— Пусть эта земля будет засеяна солью, — внезапно и очень быстро произнес МакВрайс. — Чтобы ни один стебель кукурузы или пшеницы никогда здесь не вырос. Прокляты будут дети этой земли, и прокляты будут их чресла. Прокляты будут также их окорочка и голени. Радуйся, Мария, преисполненная благодати, давайте убираться из этого проклятого места!
МакВрайс начал смеяться.
— Заткнись, — хрипло сказал Эйбрахам. — Перестань так говорить.
— И мир есть Бог, — истерично хихикал МакВрайс. — Мы меряем шагами Владыку, и там, сзади, мухи ползают по Нему... На самом деле мухи — тоже Он, так что... славны плоды лона твоего, Перси. Аминь, аллилуйя, толстый ломтик арахисового масла. Отче наш, сущий в фольге, да святится имя Твое!
— Я ударю тебя! — предупредил Эйбрахам. Лицо его было мертвенно-бледным. — Пит, я так и сделаю!
— О-о-о, богомо-о-о-олец! — подколол его МакВрайс и снова захихикал. — О, пена моя и тело мое! О, моя святая шляпа!
— Я тресну тебя, если ты не заткнешься! — взревел Эйбрахам.
— Не надо, — испуганно сказал Гэррети. — Пожалуйста, не деритесь. Давайте... будем хорошими.
— Хочешь сувенир с вечеринки? — совершенно невпопад ляпнул Бейкер.
— Кто тебя спрашивал, деревенщина чёртова?
— Он был слишком молод для такого путешествия, — печально продолжил Бейкер. — Если ему больше четырнадцати, то мне пора играть в «улыбнись и поцелуй» со свиньёй.
— Его мать испортила, — дрожащим голосом заметил Эйбрахам. — Ты ведь это хотел сказать?
Он с мольбой посмотрел на Пирсона и Гэррети:
— Вы ведь имели в виду именно это, правда?
— Больше ей не придётся его портить, — сказал МакВрайс.
Неожиданно Олсон снова забормотал, обращаясь к солдатам. Тот солдат, что застрелил Перси, сидел и ел сэндвич.
В девятом часу они миновали залитую солнцем заправку, где механик в засаленном комбинезоне поливал из брандспойта бетонную площадку.
— Хотел бы я, чтобы он и нас так же обдал, — сказал Скрамм. — Я как раскалённая кочерга.
— Всем жарко, — отозвался Гэррети.
— Я думал, в Мэне не бывает жары, — произнес Пирсон. Голос его звучал ещё более устало, чем прежде. — Я полагал, в Мэне... холодно.
— Ну что ж, теперь ты знаешь, что это не так, — коротко ответил Гэррети.
— Ты такой забавный, Гэррети, — развеселился Пирсон. — Знаешь что? Ты по-настоящему смешной. Рад, что мы познакомились.
МакВрайс рассмеялся.
— Знаешь что? — спросил Гэррети.
— Что?
— У тебя пятна на трусах, вот что, — выдал Гэррети. Ничего остроумнее он придумать не сумел.
Они миновали очередную стоянку грузовиков. Пару-тройку машин припарковали специально, чтобы расчистить путь Идущим. Один из водителей, беспокойно топтавшийся у своего огромного рефрижератора, то и дело проверял температуру в кузове. Утренние лучи уже начали рассеивать прохладу. Несколько официанток поприветствовали проходивших мимо Идущих, а тот самый водитель, не переставая ощупывать борт грузовика, обернулся и показал им средний палец — это был огромный детина с красной, как у быка, шеей, выпирающей из грязной футболки.
— Нахрена он это сделал? — заорал Скрамм. — Что это за старый поганый клоун?
МакВрайс рассмеялся.
— Скрамм, это первый честный гражданин, которого мы встретили с тех пор, как началась вся эта веселуха! Парни, он мне нравится!
— Может, у него скоропортящийся груз для Монреаля, — предположил Гэррети. — Загрузили в Бостоне, а из-за нас ему пришлось свернуть с маршрута. Возможно, он боится потерять работу или даже грузовик — если он частник.
— А о чем он только думал? — Колли Паркер взревел, словно осёл. — О чем он, мать его, думал?! Они предупреждают о маршруте за пару месяцев, а то и раньше! Просто выбери другой проселок, и всё!
— Похоже, ты в этом толк знаешь, — обратился Эйбрахам к Гэррети.
— Не так уж много, — ответил тот, пристально глядя на Паркера. — Мой отец водил грузовик до того, как его... ну, перед тем как ушёл. Нелёгкое это дело — баксы зарабатывать. Может, этот парень думал, что успеет срезать путь, пока мы не появились. Он бы не поехал здесь, если бы знал маршрут покороче.
— Нечего было нам палец показывать! — настаивал Скрамм. — Не стоило так делать. Боже, у него там — гнилые старые помидоры, а у нас — вопрос жизни и смерти.
— Твой батя ушёл от матушки? — поинтересовался МакВрайс.
— Моего отца забрал Взвод, — коротко бросил Гэррети. Втайне он надеялся, что Паркер или кто-нибудь другой заговорит, но все промолчали.
— У меня был дядя, которого «зачистили», — нерешительно произнёс Уайман. Гэррети заметил, что язычок левого ботинка Уаймана выскочил из-под шнурков и непристойно болтался.
— Никто, кроме чёртовых дураков, не попадает под «зачистку», — отрезал Колли Паркер.
Гэррети посмотрел на него; он хотел разозлиться, но лишь опустил голову и уставился на дорогу. Его отец действительно был чёртовым дураком. Чёртовым пьяницей, который не мог заработать ни гроша, чем бы ни занимался; человеком, которому и в голову не пришло держать свои политические взгляды при себе. Гэррети почувствовал себя старым и больным.
— Закрой свою вонючую пасть, — холодно бросил МакВрайс.
— Ты хочешь заставить меня…
— Я не собираюсь тебя принуждать. Просто заткнись, паскуда.
Замедлив шаг, Колли Паркер вклинился между Гэррети и МакВрайсом. Пирсон с Эйбрахамом слегка отступили. Солдаты напряглись, ожидая заварушки. Гэррети долго всматривался в лицо Паркера — широкое, покрытое бисеринками пота; взгляд его оставался высокомерным. Затем Паркер слегка хлопнул Гэррети по плечу:
— Бывает, я иногда сболтну лишнего. Ничего такого не имел в виду, лады?
Гэррети устало кивнул, и Паркер перевёл взгляд на МакВрайса.
— Клал я на тебя, Джек, — бросил он и, ускорив шаг, вышел вперёд.
— Ну и ублюдок, — хмуро заметил МакВрайс.
— Не хуже Барковича, — согласился Эйбрахам. — А то и покруче.
— И всё же, — встрял Пирсон, — что значит «забрал Взвод»? Это что, куда страшнее смерти или как?
— Кто знает, — ответил Гэррети. — Откуда кому-то из нас это знать?
Его отец был очень высоким мужчиной с волосами цвета песка, громовым голосом и раскатистым смехом, который в детских ушах Гэррети звучал так, словно рушились горы. Потеряв собственную машину, он зарабатывал на жизнь, водя правительственные грузовики из Брансвика. Это была бы неплохая жизнь, если бы Джим Гэррети умел держать свои политические взгляды при себе. Но когда работаешь на правительство, оно вдвойне осведомлено о твоём существовании и вдвойне готово вызвать Взвод, стоит лишь чему-то показаться подозрительным. А Джим Гэррети не был большим поклонником Долгой Прогулки.
Так что однажды он получил телеграмму, а на следующий день у порога появились два солдата; и Джим Гэррети ушёл с ними, громко протестуя, а его жена закрыла дверь — её щёки были бледными, как молоко, — и когда Гэррети спросил мать, куда папа уходит с солдатами, она ударила его так сильно, что у него пошла кровь изо рта, и велела ему заткнуться, просто заткнуться. С тех пор Гэррети больше не видел отца. Прошло одиннадцать лет. Это было чистое исчезновение. Без запаха, стерильное, пастеризованное, санфоризованное и без перхоти.
— У моего брата были проблемы с законом, — сказал Бейкер. — Правительство тут ни при чём, обычное преступление: украл машину и доехал на ней из нашего городка аж до Хаттисберга, штат Миссисипи. Получил два года условно. А теперь он мёртв.
— Мёртв? — голос прозвучал сухо, словно шелест высохшей шелухи. Голос умирающего. К ним присоединился Олсон; его измученное лицо будто парило в миле от тела.
— У него случился инфаркт, — продолжал Бейкер. — Он был всего на три года старше меня. Ма говорила, что он был её наказанием, но брат-то всего раз влип в серьезные неприятности. А я поступил хуже — три года был «ночным ездоком».
Гэррети оглядел его. На усталом лице Бейкера, подсвеченном редкими лучами солнца, пробивающимися сквозь деревья, читались не только стыд, но и достоинство.
— За это Взвод мог меня забрать, но мне было наплевать. Мне всего двенадцать было, когда я в это ввязался. Сейчас на ночные заезды почти одни дети выходят, знаешь ли. Старшие поумнее. Они могли бы сказать нам «вперёд» и потрепать по голове, но сами не пошли бы — не хотели попадаться Взводу. Я завязал после того, как мы сожгли крест на газоне у какого-то чёрного мужика. Тогда я испугался до смерти. И стыдно было... Зачем кто-то из нас вообще решил этот крест жечь? Господи Боже, какая поганая история, да? — Бейкер неопределённо покачал головой. — Не стоило так поступать.
—В этот момент снова грохнули винтовки.
— Одним меньше, — прогнусавил Скрамм, утираясь тыльной стороной ладони.
— Тридцать четвертый, — подсчитал Пирсон. Он выудил пенни из одного кармана и переложил в другой. — Я прихватил с собой девяносто девять монет. Каждый раз, когда кто-то получает свой «билет», я перекладываю монету в другой карман. И когда...
— Это ужасно! — воскликнул Олсон, мрачно уставившись на Пирсона. — Где твои часы смерти? Где твои куклы вуду?
Смущённый и встревоженный, Пирсон принялся внимательно разглядывать вспаханное поле, мимо которого они проходили. Наконец он пробормотал:
— Я даже не думал об этом говорить. Это так... на удачу, просто чтобы повезло.
— Это нечестно, — проскрипел Олсон. — Это подло. Это...
— Ох, заканчивай, — перебил его Эйбрахам. — Хватит мне нервы трепать.
Гэррети взглянул на часы. Было восемь двадцать. Через сорок минут завтрак. Он подумал, как было бы здорово заглянуть в одну из тех маленьких придорожных закусочных, что встречаются повсюду вдоль дороги; уютно устроиться на мягком барном стуле, вытянуть ноги (о боже, какое это было бы облегчение!) и заказать стейк с жареным луком, картошку фри и огромную порцию ванильного мороженого с клубничным соусом. Или, может быть, тарелку спагетти с фрикадельками, итальянский хлеб и горошек, плавающий в масле. И молоко. Целый кувшин молока! К черту эти тюбики и фляги с дистиллированной водой. Просто нормальная еда, нормальное место, где можно сесть и поесть. Разве не прекрасно?
Чуть впереди, под раскидистым вязом, сидела семья из пяти человек — мать, отец, мальчик, девочка и седовласая бабушка. Они завтракали на свежем воздухе: ели сэндвичи и пили что-то вроде горячего какао. Семья весело помахала Идущим.
— Уроды, — пробормотал Гэррети.
— Что ты сказал? — спросил МакВрайс.
— Я сказал, что хочу присесть и что-нибудь съесть. Посмотри на этих. Стадо ёбаных свиней.
— Ты бы поступил точно так же, — сказал МакВрайс. Он помахал рукой в ответ и улыбнулся; самую широкую и яркую улыбку он приберёг для бабушки, которая махала ему в ответ, перетирая беззубыми деснами что-то вроде сэндвича с салатом и яйцом.
— Чёрта с два я бы так поступил! Сидеть там и жрать, пока куча голодающих…
— Невероятно голодных, Рэй. Судя по ощущениям, — перебил его МакВрайс.
— Голодных в это...
— Дух превосходит материю! — провозгласил МакВрайс. — Дух превосходит материю, мой юный друг.
Его мантры напоминали глумливую имитацию Ви-Си Филдса.
— Иди к чёрту, — бросил Гэррети. — Ты просто не хочешь этого признавать. Эти люди — животные. Они вышли только ради того, чтобы увидеть чьи-нибудь мозги на дороге. И на твои посмотрели бы с таким же удовольствием.
— Дело не в этом, — МакВрайс был невозмутим. — Не ты ли говорил, что ходил смотреть на Долгую Прогулку, когда был маленьким?
— Да, но я тогда ничего не понимал!
— Ну, значит, всё в порядке, не так ли? — МакВрайс издал короткий, противный смешок. — Конечно, они животные. Думаешь, ты совершил открытие? Иногда я поражаюсь тому, насколько же ты наивен. Французские дамы и господа, посмотрев казнь на гильотине, шли ебаться. Древние римляне пихали друг другу прямо во время гладиаторских боёв. Это развлекательное мероприятие, Гэррети. Ничего нового.
МакВрайс снова рассмеялся. Гэррети уставился на него, заворожённый.
— Продолжай, — подал голос кто-то. — Ты уже на втором уровне, МакВрайс. Попытаешься выйти на третий?
Гэррети даже не обернулся — наверняка это был Стеббинс, тощий Будда Стеббинс. Внутри росло мрачное ощущение: ноги, механически несущие его вперёд, казались распухшими и непослушными, словно они налились гноем.
— Смерть отлично разжигает аппетит, — продолжал МакВрайс. — Помнишь тех двух девок и Гриббла? Они хотели почувствовать, на что похожа случка с мертвецом. «Нечто совершенно новое, не такое, как всегда». Не знаю, много ли поимел с этого Гриббл, но они-то получили сполна, будь уверен. С остальными всё точно так же. Неважно, чем люди заняты — жрут, пьют или срут. Любое дело становится ярче, ощущается острее и приносит больше удовлетворения после того, как ты посмотришь на мертвеца.
— Но и это — не глубинная суть нашего маленького путешествия, Гэррети. Истина в том, что они умные. Не их бросили на растерзание львам. Не им приходится скитаться по дорогам и надеяться, что не приспичит посрать после того, как получишь второе предупреждение. Ты глуп, Гэррети. Ты, я, Пирсон, Баркович, Стеббинс — мы все глупцы. Скрамм глуп, потому что думает, будто понимает, но на самом деле — нет. Олсон глуп, потому что понял слишком много, только слишком поздно. Они животные, это так. Но с какой стати ты так уверен, что происходящее делает нас людьми?
Он замолчал, тяжело дыша.
— Вот, — сказал он. — Ты меня завёл. Проповедь номер триста сорок вторая из серии в шесть тысяч и так далее, и так далее. Пожалуй, ты сократил мне жизнь часов на пять или больше.
— Тогда зачем всё это? — спросил его Гэррети. — Если ты столько знаешь и в этом так уверен, зачем ты это делаешь?
— По той же причине, по которой мы все здесь, — ответил Стэббинс. Он улыбнулся мягко, почти ласково. Губы его были слегка обветрены, но само лицо оставалось спокойным — лицом победителя. — Мы хотим умереть, вот в чём дело. А почему же ещё, Гэррети? Почему ещё?