«Три-шесть-девять, гусь пил вино,[21]
Обезьяна жевала табак на трамвайных путях,
Путь оборвался,
Обезьяна подавилась,
И все они отправились на небеса в маленькой лодке...»
Рэй Гэррети затянул пояс с концентратами и твёрдо решил для самого себя, что не притронется к еде как минимум до половины десятого. Признаться, соблюдать это решение было трудно. Его желудок ворчал и ныл. Вокруг него Идущие исступлённо праздновали окончание первых суток пути.
Скрамм с набитым сырной пастой ртом улыбнулся Гэррети и сказал что-то приятное, но непонятное. У Бейкера был флакончик с оливками — настоящими оливками — и он закидывал их в рот с пулемётной скоростью. Пирсон запихивал в рот крекеры, густо смазанные пастой из тунца, а МакВрайс медленно ел куриный концентрат. Его глаза были полуприкрыты; казалось, он испытывает либо сильную боль, либо запредельное наслаждение.
В промежутке между половиной девятого и девятью сошли двое — один из них Уэйн, которого ночью приветствовал заправщик на станции. Пройдено было 95 миль[22], потеряно 36 человек. «Разве это не удивительно?» — размышлял Гэррети, пуская слюни, пока МакВрайс выдавливал остатки куриного паштета и отбрасывал опустевший тюбик в сторону. — «Ладно. Надеюсь, они все сейчас попадают мёртвыми».
Пустой тюбик закончил своё существование в статусе посуды и начал новую карьеру — в качестве сувенира: за ним устремились подросток в узких джинсах и домохозяйка средних лет. Она была ближе, но парень оказался шустрее и обошёл её на середине дистанции.
— Спасибо! — крикнул он, высоко вскидывая над головой погнутую и скрученную трубочку. Он резво припустил назад к друзьям, всё ещё размахивая добычей. Дама проводила его недовольным взглядом.
— Ты ел что-нибудь? — спросил МакВрайс.
— Заставляю себя ждать.
— Чего?
— Половины десятого.
МакВрайс задумчиво посмотрел на него:
— Немного старого доброго самовоспитания?
Гэррети пожал плечами, готовый к новой порции сарказма, но МакВрайс продолжал просто смотреть на него.
— Знаешь что? — наконец сказал МакВрайс.
— Что?
— Если бы у меня был доллар... хотя бы один доллар, заметь, — я бы поставил его на тебя, Гэррети. Думаю, у тебя есть шанс выиграть этот турнир.
Гэррети неловко рассмеялся:
— Наводишь на меня порчу?
— Что?
— Порчу. Это как сказать бейсболисту, что у него будет выигрышная пробежка.
— Может, и так, — сказал МакВрайс. Он вытянул руки перед собой; они слегка дрожали. МакВрайс пристально посмотрел на них, словно сосредоточившись. Взгляд его казался почти безумным. — Надеюсь, Баркович скоро получит билет.
— Что?
— Если бы тебе пришлось начинать всё сначала... если бы ты знал, что пройдёшь так далеко и всё равно будешь идти... ты бы пошёл?
МакВрайс опустил руки и уставился на Гэррети. — Ты, должно быть, шутишь?
— Нет, я серьёзно.
— Рэй, даже если бы Главный приставил пистолет к моей голове, я бы всё равно не пошёл. Это хуже самоубийства: обычный суицид куда быстрее.
— Точно, — согласился Олсон. — В точку. — Он улыбнулся изможденной улыбкой узника концлагеря, от которой у Гэррети сжалось в животе.
Через десять минут они прошли под огромным красно-белым баннером: «100 МИЛЬ!! ПОЗДРАВЛЕНИЯ ОТ ТОРГОВО-ПРОМЫШЛЕННОЙ ПАЛАТЫ ДЖЕФФЕРСОН-ПЛАНТЕЙШН! ПРИВЕТСТВУЕМ УЧАСТНИКОВ ДОЛГОЙ ПРОГУЛКИ, ЧЛЕНОВ „КЛУБА СОТНИ“ ЭТОГО ГОДА!!»
— Есть у меня подходящее местечко, куда они могут запихнуть свой «Клуб сотни», — сказал Колли Паркер. — Глубокое, коричневое, и солнца там никогда не видно.
Внезапно неровные посадки низкорослых сосен и елей, небрежными пятнами окаймлявшие дорогу, закончились, и они увидели толпу — самую большую за всю Прогулку. Поднялся приветственный рёв, затем — новая волна, и ещё, и ещё, будто при봄 разбивался о скалы. Сверкали фотовспышки. Полиция штата оттесняла людское море назад; вдоль обочин были туго натянуты оранжевые заградительные канаты. Один полицейский воевал с маленьким орущим мальчишкой. У пацана была грязная физиономия и сопливый носишко, он размахивал обеими руками: в одной был зажат игрушечный планер, в другой — блокнот для автографов.
— Едрить! — закричал Бейкер. — Чёрт, вы только гляньте на всё это!
Колли Паркер принялся кричать и улыбаться; Гэррети, подобравшись поближе, наконец расслышал, что он кричит со звонким акцентом урожденца Среднего Запада: «Рад видеть вас, толпа чёртовых придурков!» Он широко улыбнулся и махнул рукой: «Дарова, матушка МакКри, долбаная кошёлка! Твоя рожа — как моя жопа! Как дела, как дела?»
Гэррети зажал рот ладонями, сдерживая истерический смех. У мужчины в первом ряду, размахивавшего плакатом с небрежно написанным именем Скрамма, расстегнулась ширинка. В следующем ряду троих студентов, попивающих пиво, плотно прижало толпой к полной женщине в нелепом жёлтом купальнике. «Попала пышка в жернова», — подумал Гэррети, смеясь всё сильнее.
У меня сейчас истерика начнётся, о боже, только бы не это, подумай о Гриббле и не смей... не смей... не...
Но это произошло. Он смеялся, желудок скрутило узлом, ноги подкашивались, и кто-то окликал его, пытаясь перекричать рёв толпы. Это был МакВрайс: — Рэй! Рэй! Что случилось? Ты как?
— Они смешные! — он уже почти рыдал от смеха. — Пит, Пит, это так смешно! Они такие... такие смешные!..
Девочка с суровым лицом в грязном летнем платьице сидела на земле, нахмурившись и надув губы. Проходящих мимо она наградила мерзкой гримасой. Гэррети чуть ли не клубком свернулся от смеха и заработал предупреждение. Удивительно, но, несмотря на оглушительный шум, он расслышал его предельно отчётливо.
«Я же могу умереть», — понял Гэррети. «Умереть от смеха, вот это номер!»
Колли продолжал улыбаться и в открытую посылать зрителей и репортёров — это было смешнее всего. Гэррети упал на колени и снова получил предупреждение. Смеяться короткими, лающими всхлипами — вот всё, что позволяли его натруженные лёгкие.
— Он блеванёт! — визжал кто-то, заходясь от восторга. — Смотри, Элис, ща блеванёт!
— Гэррети! Гэррети, Бога ради! — громко кричал МакВрайс. Одной рукой он обхватил Гэррети за спину, вторую просунул ему подмышку и резким движением поднял на ноги; Гэррети поковылял вперёд.
— О Господи, — задыхался Гэррети. — Иисусе Христе, они меня убивают. Я... я не могу... — Он издал слабый, тоненький смешок, колени снова подкосились. МакВрайс новым рывком заставил его встать. У Гэррети оторвался воротник. Оба получили по предупреждению.
«У меня это последнее», — мелькнуло в голове у Гэррети. — «Я отправлюсь посмотреть на сказочную ферму. Прости, Джен, я...»
— Давай, тупица, я не могу тебя тащить! — сипел МакВрайс.
— Да не могу я, — пыхтел Гэррети. — Дышать нечем, я...
МакВрайс отвесил ему две пощёчины: по правой щеке и по левой. Затем, не оглядываясь, быстро пошёл вперёд.
Смех отпустил, но кишки превратились в желе; лёгкие опустели и, казалось, больше не могли наполниться. Нетвёрдой походкой, шатаясь, словно пьяный, он шёл, пытаясь дышать. Перед глазами плясали чёрные точки, и сознание подсказывало ему, насколько он близок к обмороку. Одна нога зацепила другую; он споткнулся, едва не упав, но каким-то чудом сумел восстановить равновесие.
Стоит мне упасть — и я умру. Больше мне не встать.
Они наблюдали за ним. Толпа наблюдала за ним. Восторженные крики стихли до приглушённого, почти осязаемого шёпота. Они ждали, когда он упадёт.
Он шёл вперёд, сосредоточившись на том, чтобы поочерёдно переставлять ноги. Однажды в восьмом классе он читал рассказ Рэя Брэдбери. История эта была о толпах, собирающихся на местах жутких происшествий; у людей в этих толпах были одинаковые лица, и казалось, будто они каким-то образом знали, кто будет жить, а кто умрёт. «Я ещё немножко поживу», — сказал Гэррети этим людям. — «Я поживу. Я поживу ещё немножко».
Ноги поднимались и опускались в такт чёткому ритму в его голове. Всё остальное он отбросил прочь, даже Джен. Его больше не беспокоили ни жара, ни Колли Паркер, ни Фрики Д’Алессио. Тупая боль в ногах, покалывание морозных иголок в подколенных сухожилиях — всё это перестало его волновать. В голове, словно удары огромных литавр или биение сердца, гремела единственная мысль: пожить ещё немножко, пожить ещё немножко, пожить ещё немножко — до потери смысла, до утраты значения.
Из этого состояния Гэррети вывели звуки выстрелов.
На фоне всё ещё притихшей толпы звук показался оглушительным; он даже услышал чей-то крик. «Теперь ты знаешь, — подумал Гэррети, — что успеваешь прожить достаточно долго, чтобы услышать грохот ружей и собственный крик...»
Но в этот момент он задел ногой мелкий камешек и почувствовал боль. Оказалось, что билет достался не ему, а номеру 64 — приятному, улыбчивому парню по имени Фрэнк Морган. Фрэнка стаскивали с дороги. Его очки, цепляясь за одно ухо, подпрыгивали на дорожном покрытии. Левая линза была разбита вдребезги.
— Я не умер, — пробормотал оцепенелый Гэррети. Шок накатил на него тёплой синей волной, грозя ногам новым приступом слабости.
— Нет, но вообще-то должен был, — ответил МакВрайс.
— Ты его спас, — Олсон произнёс это как проклятие. — Зачем ты это сделал? Зачем?! Его глаза, блестящие и пустые, напоминали набалдашники дверных ручек. — Убил бы тебя, если б мог. Я ненавижу тебя. Ты умрёшь, МакВрайс. Вот увидишь. Господь покарает тебя: помрёшь за то, что натворил. Боженька тебя накажет — помрёшь как собачье дерьмо.
Его голос был бледным и пустым.
Закрыв рот ладонями, Гэррети застонал — он так отчётливо ощущал исходящий от Олсона запах савана. Точнее, запах савана шёл отовсюду.
— Да клал я на тебя, — равнодушно ответил МакВрайс. — Я всего-то должок вернул.
Он посмотрел на Гэррети.
— Мы в расчёте, мужик. На этом закончим, лады?
Затем он пошёл вперёд, не торопясь, и вскоре превратился в ещё одну цветную рубашку метрах в двадцати впереди.
К Гэррети медленно, но всё же возвращалась способность дышать; долго ещё он ждал появления колик, но — обошлось. МакВрайс спас ему жизнь. Он устроил истерику, зашёлся смехом, а МакВрайс поднял его и спас. «Мы квиты, мужик. Закончим на этом, так?» — всё так.
— Бог накажет его! — громко провозгласил Хэнк Олсон с мрачной и неземной уверенностью. — Бог сразит его!
— Заткнись, или я сам тебя сражу, — сказал Эйбрахам.
День становился всё жарче, и мелкие ссоры разгорались, как лесные пожары. Огромная толпа немного поредела, когда люди вышли из зоны действия телекамер и микрофонов, но она не исчезла и даже не распалась на отдельные группы зрителей. Толпа пришла, и она собиралась остаться. Люди, составлявшие её, слились в единое анонимное Лицо Толпы — безликое, жадное лицо, которое повторялось милю за милей. Оно заполняло пороги домов, газоны, подъездные дорожки, места для пикников, асфальт заправочных станций (где предприимчивые владельцы взимали плату за вход) и — когда они вошли в следующий город — обе стороны улицы и парковку городского супермаркета. Лицо Толпы гримасничало, лепетало и ликовало, но по сути всегда оставалось прежним. Оно жадно наблюдало, как Уайман присел опорожнить кишечник. Мужчины, женщины и дети — Лицо Толпы всегда было неизменным, и Гэррети быстро от него устал.
Он хотел сказать МакВрайсу «спасибо», но сомневался, что тому это нужно. Гэррети видел, как МакВрайс идёт впереди, прямо за Барковичем, сосредоточенно уставившись ему в затылок.
Миновала половина десятого. Казалось, само присутствие толпы добавляло жары, и Гэррети расстегнул рубашку до самого ремня. Он задумался: понял ли Фрики Д’Алессио, что получит билет — ещё до того, как это случится на самом деле? Пришёл к выводу, что это знание ничего не меняло, как ни крути.
Толпа поредела, стоило им одолеть крутой подъём над западно-восточной железной дорогой; внизу, в шлаковом ложе, жарко блестели четыре колеи. На самом верху, когда они проходили через деревянный мост, Гэррети увидел впереди леса и городскую застройку по обе стороны дороги.
Холодный ветерок прошёлся по вспотевшей коже, вызывая озноб. Скрамм яростно чихнул — три раза подряд.
— Я простудился, — объявил он с отвращением.
— Это слегка повлияет на твою бодрость, — заметил Пирсон. — Вот незадача.
— Просто буду активнее, — возразил Скрамм.
— Ты, должно быть, стальной, — сказал Пирсон. — Если бы я подхватил простуду, я бы упал и помер. Сил почти не осталось.
— Падай и умирай! — крикнул Баркович. — Прибереги силы!
— Заткнись и топай, убийца, — тут же огрызнулся МакВрайс.
Баркович оглянулся:
— А чего ты за мной пристроился, МакВрайс? Иди гуляй в другом месте.
— Эта дорога никому не принадлежит. Я, чёрт возьми, буду идти там, где мне нравится.
Баркович откашлялся, сплюнул и отвязался.
Гэррети открыл один из своих контейнеров с едой и принялся за крекеры с сырным кремом. При первом же кусочке его желудок горько заурчал, и ему пришлось с трудом сдерживаться, чтобы не проглотить всё разом. Он выжал в рот тюбик с концентратом из жареной говядины и начал медленно глотать. Запив всё водой, он заставил себя остановиться.
Они прошли мимо лесного склада; там их приветствовали люди, стоявшие на уложенных досках — их силуэты на фоне неба напоминали индейцев. И стоило Идущим снова оказаться в лесу, как на них обрушилась тишина. Настоящей тишины, конечно, не было: разговаривали Идущие, грохотал по земле вездеход, кто-то пердел, кто-то смеялся, а кто-то позади Гэррети горестно всхлипнул. Обочины усеяли зрители, но, поскольку их число явно не дотягивало до масштабов громадной толпы «Клуба Сотни», было сравнительно спокойно. В высоких кронах деревьев пели птицы; незаметный ветерок на секунду-другую скрадывал ощущение жары, шелестя в листве, словно неприкаянная душа. На высокой ветке застыла коричневая белка — хвост распушен, взгляд чёрных глаз напряжённо-внимателен; в передних лапах, так похожих на крысиные, зажат орех. Она протрещала что-то, взлетела выше и исчезла. Высоко вверху, похожий на муху-гиганта, пролетел самолёт.
Гэррети показалось, что окружающие осознанно устроили ему бойкот. МакВрайс по-прежнему шёл позади Барковича. Пирсон и Бейкер беседовали о шахматах. Эйбрахам шумно ел, вытирая руки о майку. Скрамм оторвал лоскут от своей футболки и использовал его как носовой платок. Колли Паркер обсуждал с Вайманом девчонок. Олсон... ему не хотелось смотреть на Олсона, который, казалось, хотел вовлечь всех остальных в свою собственную приближающуюся смерть.
Так что он начал отставать — очень осторожно, понемногу (он прекрасно помнил о трёх предупреждениях), до тех пор, пока не оказался рядом со Стэббинсом: фиолетовые штаны того поблекли под слоем пыли, на одежде в области подмышек виднелись два круга пота. Кем бы ни был Стэббинс, но только не Суперменом. Он ненадолго задержал взгляд на Гэррети; его худое лицо приняло вопросительное выражение, а затем он снова опустил голову, пристально вглядываясь в дорогу.
— А почему людей немного? — нерешительно спросил Гэррети. — Зрителей, я имею в виду.
На мгновение ему показалось, что Стэббинс не собирается отвечать. Наконец тот поднял глаза, расчесал волосы рукой и ответил:
— Ещё будут. Подожди немного. Будут сидеть на крышах в три ряда, лишь бы на тебя посмотреть.
— Но кто-то говорил, что ставки исчисляются миллиардами. Я-то думал, они вдоль всей дороги толпами встанут. И ещё телевидение...
— Это не приветствуется.
— Почему?
— Почему ты меня спрашиваешь?
— Потому что ты знаешь, — ответил Гэррети раздражённо.
— С чего ты так решил?
— Господи, иногда ты напоминаешь Гусеницу из «Алисы в стране чудес», — сказал Гэррети. — Ты не можешь просто ответить?
— Как долго ты протянешь, если на обочинах — орущие люди? Одного запаха тел хватит, чтобы ты рехнулся. Это всё равно что пройти триста миль по Таймс-сквер в Новый год.
— Но потом-то им разрешат смотреть? Кто-то говорил, что от Олдтауна будет сплошная толпа.
— Как бы там ни было, я не Гусеница, — заметил Стэббинс, быстро и замкнуто улыбаясь. — Я вроде Белого Кролика, не находишь? Вот только золотые часы я оставил дома, да и на чай меня никто не приглашал. По крайней мере, насколько мне известно, — никто. Может, об этом я и попрошу, когда выиграю. Когда они спросят меня, что я хочу в качестве приза, я отвечу: «Ну, почему бы кому-нибудь не пригласить меня домой, выпить чаю?»
— Чёрт побери!
Стэббинс улыбнулся немного шире, но всё равно это больше напоминало упражнение по натягиванию губ:
— Ну да, после Олдтауна или где-то рядом ограничения будут сняты. Но никто уже не будет думать о таких мирских вещах. От Огасты начнётся непрерывное телевещание. Всё-таки Долгая Прогулка — национальное мероприятие.
— А почему не здесь?
— Рановато, — ответил Стэббинс. — Рановато.
На следующем повороте ружья грохнули снова, напугав фазана, который стремительно взмыл из подлеска. Когда Гэррети и Стэббинс дошли до этого места, мешок с трупом уже застегнули на молнию. Быстрая работа — они так и не узнали, кто это был.
— Ты достигаешь некоей точки, — продолжал Стэббинс, — когда толпа уже ничего не значит: она тебя не возбуждает и не тормозит. Она перестаёт существовать. Как для человека, стоящего на эшафоте, я думаю. Ты уходишь внутрь, прочь от толпы.
— Кажется, понимаю, — сказал Гэррети. Он чувствовал робость.
— Если бы ты понимал, то не устроил бы истерику там, позади, и твоему другу не пришлось бы спасать твою задницу. Но ты поймёшь.
— Интересно, как глубоко можно уйти?
— А насколько ты глубок?
— Не знаю.
— Ну вот, заодно и выяснишь, помимо прочего. «Достигнем неизведанных глубин Гэррети». Звучит прямо как реклама бюро путешествий, не находишь? Ты копаешь, пока не доберёшься до коренных пород. Потом копаешься в этих породах. И, наконец, добираешься до самого дна. А потом выходишь из игры. Это моя идея. Послушаем твою.
Гэррети ничего не ответил. В данный момент у него не было никаких идей.
Прогулка продолжалась. Жара стояла по-прежнему. Солнце висело прямо над кромкой леса, сквозь который проглядывала дорога. Тени превратились в коренастых карликов. Около десяти один из солдат скрылся в заднем люке вездехода и вскоре появился снова — с длинным шестом. Две трети шеста были обмотаны тканью. Закрыв люк, он вогнал конец шеста в металлическое углубление. Размотал ткань и что-то сделал... потянул за какой-то рычаг, возможно, штифт. Мгновение спустя раскрылся большой серовато-коричневый солнцезащитный зонт, накрывший большую часть корпуса вездехода. Затем солдат и двое его сослуживцев, несших вахту, уселись в тени армейского зонта, скрестив ноги.
— Сукины дети поганые! — заорал кто-то. — Моим Призом станет ваша публичная кастрация!
Солдаты не выглядели ни задетыми за живое, ни даже напуганными. Они продолжали внимательно следить за Идущими, время от времени сверяясь с компьютерной консолью.
— Наверное, они вымещают это на своих женах, — сказал Гэррети. — Когда всё заканчивается.
— О, я уверен, что так и есть, — ответил Стэббинс и рассмеялся.
Гэррети больше не мог идти рядом со Стэббинсом — по крайней мере, сейчас. Стэббинс вселял в него тревогу, поэтому годился только в малых дозах. Гэррети прибавил шагу, оставляя Стэббинса позади. 10:02. Через двадцать три минуты он скинет одно предупреждение; пока же у него их три. Это пугало его не так сильно, как он ожидал: в нём жила слебая, непоколебимая уверенность в том, что субъект «Рэй Гэррети» просто не может умереть. Остальные — лишь статисты в фильме о его жизни, но только не Рэй Гэррети, звезда блокбастера «История Рэя Гэррети». Может быть, со временем он поймет, что ошибался, осознает это сердцем так же, как сейчас — разумом. И достигнет того самого дна, о котором говорил Стэббинс... Мысли лезли в голову сами собой, заставляя его дрошать.
Сам того не замечая, он обогнал три четверти группы и снова оказался позади МакВрайса. Трое вытянулись в линию, будто собираясь пуститься в конгу для смертельно уставших: впереди Баркович — тот вроде бы и петушился, но на деле выглядел совсем потрепанным; следом МакВрайс с опущенной головой и полусжатыми кулаками, старающийся беречь левую ногу; замыкающим же шел он сам — главный герой «Истории Рэя Гэррети». «Как я выгляжу?» — подумал он.
Он провел рукой по щеке и прислушался к шуршанию ладони, скользящей по легкой щетине. Наверное, он сам выглядел не слишком опрятно.
Он немного ускорился и поравнялся с МакВрайсом; тот лишь мельком глянул на него и снова уставился на Барковича. Его глаза были тёмными и непроницаемыми.
Идущие поднялись на короткий, крутой и нещадно залитый солнцем подъём, а затем перешли ещё один небольшой мост. Прошло пятнадцать минут, потом двадцать. МакВрайс молчал. Гэррети дважды прочистил горло, но так ничего и не сказал. Ему казалось: чем дольше ты молчишь, тем труднее нарушить тишину. Наверное, МакВрайс злился на него за то, что пришлось спасать его задницу. Вероятно, он уже пожалел об этом. От этой мысли у Гэррети в желудке стало неуютно. Всё это было безнадёжно, глупо и бессмысленно — прежде всего бессмысленно, чертовски бессмысленно, до такой степени, что становилось просто жалко. Он открыл рот, чтобы сказать это МакВрайсу, но не успел — тот заговорил.
— Всё в порядке, — Баркович подпрыгнул от его голоса, и МакВрайс тут же добавил: — Не с тобой, убийца. У тебя никогда ничего не будет в порядке. Так что... шагай шире.
— Пошёл нахрен, — отреагировал Баркович.
— Мне кажется, я тебе хлопот прибавил, — тихо сказал Гэррети.
— Я говорил тебе: честь — это честь, расплата — это расплата, а квиты — значит, квиты, — ровным голосом ответил МакВрайс. — Я не стану делать этого снова. И хочу, чтобы ты знал об этом.
— Я понимаю, — сказал Гэррети. — Я просто...
— Не делайте мне больно! — закричал кто-то. — Пожалуйста, не делайте мне больно!
Это был рыжий парень с клетчатой рубашкой, повязанной вокруг талии. Он остановился посреди дороги и рыдал. Ему выдали первое предупреждение. А затем он бросился к полугусеничному вездеходу; слёзы прокладывали ручейки сквозь пот и грязь на его лице, а рыжие волосы сверкали на солнце, словно огонь. «Не... я не могу... пожалуйста... моя мама... я не могу... не... больше... мои ноги...» Он пытался взобраться на борт, но один из солдат ударил его по рукам прикладом карабина. Мальчик вскрикнул и рухнул на землю.
Он снова закричал — высоким, невероятно тонким голосом, способным, казалось, разбить стекло:
— Мои ноооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооо!..
— Господи Иисусе, — проворчал Гэррети. — Почему бы уже не остановиться?
Крик продолжался.
— Сомневаюсь, что у него получится, — произнёс МакВрайс тоном врача на обходе. — Задние гусеницы вездехода прошли по его ногам.
Гэррети оглянулся и почувствовал, как желудок подступает к горлу. Так и есть. Неудивительно, что рыжий пацан орал из-за ног — их раздавило.
— Предупреждение! Предупреждение, 38!
— ...иииииииииииииииии!
— Я хочу домой, — тихо пожаловался кто-то позади Гэррети. — Боже, смогу ли я когда-нибудь вернуться домой?
Мгновением позже лицо рыжего взорвалось.
— Я увижу свою девушку во Фрипорте, — торопливо забормотал Гэррети. — А предупреждений у меня не будет, и я поцелую её... Боже, я скучаю по ней, Господи Иисусе, вы видели его ноги? Они продолжали предупреждать его, Пит, как будто думали, что он встанет и пойдёт...
— Ещё один пацан уше-ё-ол нафсегда-а в Сиребря-я-аный Гора-а-ад, — пропел Баркович.
— Замолкни, убийца, — рассеянно отреагировал МакВрайс. — Она хорошенькая, Рэй? Твоя девушка.
— Она великолепна. Я люблю её.
МакВрайс улыбнулся.
— Собираешься жениться?
— Ну да, — пробормотал Гэррети. — Станем мистер и миссис Нормальные, четверо детей, собака колли... Его ноги! У него же ног не осталось, они по нему проехались! Они не могут ездить по парням — этого нет в правилах, кто-то должен сообщить об этом, кто-то...
— Двое мальчиков и пара девочек — вы так хотели?
— Ага, точно, она очень красивая, я просто не хотел, чтобы...
— И первого парня назовёте Рэя-младшего, а у собаки будет миска с её именем, так?
Медленно, как боксёр после нокаута, Гэррети поднял голову.
— Ты смеёшься надо мной? Или что?
— Нет! — кричал Баркович. — Он над тобой стебётся, малец! Не забывай об этом. Но не волнуйся, я исполню танец на его могиле — специально для тебя.
Фразу он закончил коротким смешком.
— Заткнись, убийца, — велел МакВрайс. — Я не собирался издеваться. Давай-ка отойдём подальше от убийцы.
— В жопу пошёл! — напутствовал Баркович.
— Она тебя любит? Твоя девушка? Джен?
— Ну да, думаю, любит, — ответил Гэррети.
МакВрайс неторопливо покачал головой. — Вся эта романтическая дрянь... Знаешь, это правда. По крайней мере для некоторых людей на короткое время — это правда. И со мной так было. Я чувствовал то же самое, что и ты.
Он посмотрел на Гэррети.
— Ты всё ещё хочешь услышать про шрам?
На повороте они прошли мимо кемпера, полного детей, которые махали руками и визжали.
— Да, — сказал Гэррети.
— Почему? — МакВрайс смотрел на Гэррети, но его глаза, внезапно ставшие беззащитными, казалось, были обращены внутрь него самого.
— Хочу тебе помочь, — ответил Гэррети.
МакВрайс посмотрел вниз, на левую ногу.
— Болит. Большой палец уже почти не сгибается. Шея одеревенела, почки ноют... Моя девушка превратилась в суку, Гэррети. Я вляпался в это дерьмо с Долгой Прогулкой по той же причине, что и парни, уходящие в Иностранный легион. Как говорил великий рок-н-ролльный поэт: «Я отдал ей сердце, она порвала его в хлам, кто-то перднул, тара-ра-рам»[23].
Гэррети ничего не ответил. Часы показывали 10:30. Фрипорт всё ещё был далеко.
— Её звали Присцилла, — продолжал МакВрайс. — Думаешь, были шансы на успех? Я был настоящим воздыхателем, моим вторым именем стал Мун-Джун[24]. Я целовал её пальцы. Я даже читал ей Китса на заднем дворе её дома — когда ветер дул куда надо. Её старик держал коров, а запах навоза... как бы это деликатнее выразить... совершенно не соответствовал стилю поэзии Джона Китса. Может, стоило почитать ей Суинберна — как раз во время этого вонючего ветра.
МакВрайс хмыкнул.
— Ты несправедлив к собственным чувствам, — упрекнул его Гэррети.
— О, ты единственный, кто заблуждается на этот счёт; впрочем, это неважно. В памяти остаётся только Большая Романтика, а не то, как ты сначала шептал ей слова любви на ушко, нежно-розовое, как ракушка, а потом шёл домой и дёргал себя за хуй.
— Твои заблуждения — это лишь твой взгляд, у меня всё иначе.
Похоже, МакВрайс его и не слышал.
— Эти материи... они не терпят обсуждений. Джей Ди Сэлинджер, Джон Ноулс, даже Джеймс Кирквуд и этот парень, Дон Бридс... они разрушили само восприятие отрочества, Гэррети. Шестнадцатилетние парни больше не могут говорить о муках юношеской любви изысканными словами. Ты просто начинаешь звучать как грёбаный Рон Ховард со стояком.
МакВрайс рассмеялся — немного истерично.
Гэррети толком не понимал, к чему это МакВрайс. Он был уверен в своей любви к Джен и нисколько этого не стыдился.
Они шли по дороге шаркающей походкой. Гэррети ощущал, как шатается правый каблук. Очень скоро вылетят гвозди, и ему придётся избавиться от него, как от мёртвой кожи. Идущий позади Скрамм закашлялся. Именно эта Прогулка заставляла Гэррети нервничать, а вовсе не запутанное дерьмо насчёт романтической влюблённости.
— Но это не имеет никакого отношения к нашей истории, — сказал МакВрайс, словно прочитав его мысли. — Насчёт шрама. Это было прошлым летом. Мы оба хотели уехать из дома, подальше от родителей и от запаха всего этого коровьего дерьма, чтобы Великая Любовь могла расцвести по-настоящему. Так что мы устроились на работу на фабрику по производству пижам в Нью-Джерси. Как тебе это, Гэррети? Фабрика по производству пижам в Нью-Джерси.
— В Ньюарке мы жили в разных квартирах. Удивительный город, Ньюарк — в иные дни там можно было учуять вонь коровьего навоза со всего Нью-Джерси. Родаки побрыкались, но недолго: всё-таки раздельное проживание и хорошая работа на лето. Я снимал квартиру вместе с двумя парнями, Прис — с тремя девчонками. Мы выехали на моей машине третьего июня, около трёх остановились в мотеле и избавились от девственности. Я чувствовал себя настоящим жуликом. На самом деле ей не так уж хотелось перепихнуться, скорее она хотела доставить удовольствие мне. Мотель назывался «Тенистый уголок». Когда мы закончили, я спустил презик в унитаз «Тенистого уголка» и прополоскал рот, набрав воды в бумажный стаканчик «Тенистого уголка». Это было так романтично и возвышенно.
— И вот мы в Ньюарке, нюхаем коровье дерьмо, уверенные, что это — совсем другой запах. Я подбросил её до квартиры и поехал к себе. С понедельника мы вышли на работу — Плимутская фабрика одежды для сна. Гэррети, это совсем не так, как в кино. Воняло отсыревшей тканью, мастер оказался ублюдком, а в обеденный перерыв мы кидались крюками для тюков в крыс, прятавшихся между кипами полотна. Но я не заморачивался, потому что это была любовь. Понимаешь? Это была любовь.
МакВрайс сухо сплюнул в пыль, допил из фляжки и крикнул, что ему нужна новая. Они карабкались на большой холм, испещрённый колдобинами, поэтому речь прерывалась тяжёлым дыханием.
— Прис работала на первом этаже; туда водили туристов — идиотов, которые не смогли придумать ничего интереснее, чем плестись за гидом, глядя на то, как изготавливают пижамы. Там, где работала Прис, всё выглядело очень неплохо: стены в приятных пастельных тонах, красивое современное оборудование, кондиционеры. С семи до трёх она пришивала пуговицы. Только подумай: по всей стране люди носят пижамы, на которых пуговицы пришивала Прис. Эта мысль способна растопить самое ледяное сердце.
Я работал на пятом этаже бэггером[25]. Значит так: внизу, в подвале, красили нити и отправляли их наверх по трубам с тёплым воздухом. Когда партия была готова, люди снизу звонили в колокольчик; я открывал контейнер — там лежали спутанные нити всех цветов радуги. Я подцеплял их вилами, складывал в девяностокилограммовые мешки и с помощью цепного подъёмника грузил их на большую кучу других мешков для сортировальной машины. Та разделяла нитки, после ткацкая машина изготавливала полотно, кто-то ещё кроил его и шил пижамы, а потом, на первом этаже, выдержанном в приятных пастельных тонах, Прис пришивала к ним пуговицы — в то время как эти тупорылые туристы пялились на них через стеклянную стенку... так же, как сегодня люди смотрят на нас. Ты меня вообще слушаешь, Гэррети?
— Шрам. — напомнил Гэррети.
— Я всё время блуждаю вокруг да около, да? — МакВрайс вытер лоб и расстегнул рубашку. Они спускались с холма. Перед ними расстилались леса; они тянулись волнами до самого горизонта, изломанного силуэтами гор: леса соединялись с небом, словно детали пазла. Впереди, километрах в пятнадцати, почти теряясь в жарком мареве, над зеленью возвышалась пожарная каланча. Дорога скользила сквозь лес, как большая серая змея.
— Поначалу в «Китсвилле» царили счастье и радость. Я ещё трижды трахался с ней, каждый раз в автокинотеатре, а в окно машины перло коровьим дерьмом с ближайшего выгона. И ещё я никак не мог вымыть из волос ворсинки, как бы ни намыливался. Самым худшим было то, что она стала отдаляться от меня, возвышаться надо мной. Я любил её, по-настоящему любил, я знал это, но способа поговорить с ней так, чтобы она меня поняла, не было. Даже вдуть ей так, чтобы до неё дошло, не мог. И этот запах коровьего дерьма повсюду...
— Работа на фабрике была сдельной — такая вот штука, Гэррети. Это означало, что оклады у нас были паршивые, а доплата шла с выработки сверх минимальной нормы. Я не был хорошим бэггером. Я делал двадцать три мешка в день, а норма была около тридцати. Любви ко мне со стороны ребят это не прибавляло: из-за меня они простаивали. Харлан внизу в красильне лишался сдельщины из-за того, что мои неразобранные мотки блокировали ему трубу с тёплым воздухом. Ральф на трепальной машине недорабатывал, потому что я не подтаскивал ему достаточное количество мешков. Приятного было мало. Они уж позаботились, чтобы было неприятно. Понимаешь?
— Ну да, — сказал Гэррети; он провёл ладонью по шее, а затем вытер руки о штаны — на них осталось грязное пятно.
— Тем временем в отделе пришивания пуговиц Прис не сидела без дела. Бывали вечера, когда она часами рассказывала о своих подружках — на самом деле одну и ту же историю: сколько сделала та, а сколько — эта. И, наконец, сколько сделала она сама, а получалось у неё отлично. Вот так я и понял, что значит соревноваться с девушкой, на которой собираешься жениться. В конце недели я приносил домой чек на 64 доллара 40 центов и мазал мозоли лосьоном «Корнхаскерс». Она зарабатывала около девяноста долларов в неделю и неслась со всех ног в банк, чтобы положить их на счёт. Когда я предложил пойти куда-нибудь, где каждый платит за себя, судя по ней, можно было подумать, что речь идёт о ритуальном убийстве.
— Через некоторое время я прекратил её трахать. Я хотел бы сказать — перестал ложиться с ней в постель, так звучит куда приятнее, но у нас никогда не было кровати, в которую мы могли бы лечь. Я не мог пригласить её к себе: там, как правило, человек шестнадцать дули пиво; да и кто-то всегда был у неё дома — во всяком случае, она так говорила. А я не мог себе позволить комнату в мотеле и уж точно не собирался предлагать делить расходы, так что оставалось только трахаться на заднем сиденье автокинотеатра. Можно сказать, что она начала испытывать отвращение. И с того момента, как я это понял, я стал её ненавидеть, хотя думал, что люблю по-прежнему. Я попросил её выйти за меня. Не откладывая. Она начала вилять, пытаться отделаться, но я продолжал настаивать: «Да или нет?»
— Она ответила «нет».
— А как же! «Пит, мы не можем себе этого позволить. Что же мама скажет? Пит, нам надо подождать». Пит то, Пит сё, а настоящая причина была в её деньгах, заработанных пришиванием пуговиц.
— Ну, ты чертовски не прав, что просил её руки.
— Да как же! Не прав! — бесился МакВрайс. — Я знал, что не прав. Но как же мне хотелось, чтобы она почувствовала себя жадной, эгоистичной маленькой сучкой — потому что она заставила меня чувствовать себя неудачником.
Его рука машинально потянулась к шраму.
— Только ей не нужно было заставлять меня чувствовать себя неудачником, потому что я и так им был. Всё, чем я располагал — это член, которым я мог её взять. Отказав мне и в этом, она убивала во мне мужчину.
За их спинами рявкнули ружья.
— Олсон? — спросил МакВрайс.
— Нет, он всё ещё плетётся сзади.
— О...
— Шрам, — напомнил Гэррети.
— Ой, ну почему бы нам не бросить этот разговор?
— Ты спас мне жизнь.
— Да насрать.
— Шрам.
— Я подрался, — сказал МакВрайс после долгой паузы. — С Ральфом, парнем с подборщика. Он подбил мне оба глаза и ещё пригрозил: если я ещё раз сунусь, переломает мне руки. Я сдал смену и в тот же вечер сказал Прис, что завязываю. Она видела, на кого я стал похож. И согласилась. Сказала — наверное, так будет лучше. Я ответил, что еду домой, и попросил её поехать со мной. Она сказала: «Я не смогу». А я ей — что она рабыня своих грёбаных пуговиц и лучше бы я её никогда не встречал. Уж очень много во мне яда скопилось, Гэррети. Я сказал ей: «Ты дура, бесчувственная сука, видишь не дальше своей сраной чековой книжки, носишься с ней как с писаной торбой». Я не всё говорил по правде... но вполне достаточно, мне кажется. Вполне. Мы были у неё. В первый раз все соседки куда-то делись, в кино пошли. Я попытался затащить её в кровать, а она разрезала мне лицо ножом для бумаг. Веселенький ножичек — кто-то из приятелей прислал ей из Англии. На нём мишка Паддингтон был нарисован. Она защищалась так, будто я хотел её изнасиловать. Как будто я микроб, который её инфицирует. Понимаешь, к чему я клоню, Гэррети?
— Вполне, — ответил Гэррети.
Впереди на обочине стоял белый универсал НЬЮСМОБИЛЬ WHGH. Как только они подошли ближе, лысеющий мужчина в лоснящемся костюме направил на них большую кинокамеру. Пирсон, Эйбрахам и Йенсен одновременно схватились левыми руками за промежность, а пальцами правой принялись ковырять в носу. Акт презрения, исполненный с синхронностью, достойной группы «Рокетс», поразил Гэррети.
— Я плакал, — продолжил МакВрайс. — Плакал как дитя. Опустился на колени, ухватился за её юбку и умолял простить; кровь лилась на пол... в общем, это была отвратительная сцена, Гэррети. Она рыгнула и побежала в ванную. Её стошнило. Я слышал, как она блюёт. А когда она вернулась, у неё было полотенце для моего лица. Сказала, что больше не хочет меня видеть — никогда. Плакала. Спрашивала: «Зачем ты всё это натворил? Почему сделал мне больно?» Она сказала, что я не имел права так поступать. Вот так-то, Рэй: мне вскрыли физиономию, а она спрашивала, почему я сделал больно ей.
— Ну да.
— Я ушёл, прижимая к лицу полотенце. Мне наложили двенадцать швов — вот и вся история легендарного шрама. Теперь ты счастлив?
— Ты потом видел её?
— Нет, — ответил МакВрайс. — Да и желания не было. Теперь она кажется такой далёкой, такой крошечной. Сейчас для меня Прис — не больше чем пятнышко на горизонте. Она и впрямь была с приветом, Рэй. Что-то... может, её мать? Её мать была алкоголичкой… что-то зациклило её на деньгах. Она была настоящей скрягой. Как говорится, издалека виднее. Прошлым утром Прис имела для меня огромное значение. Сейчас она — ничто. Я рассказывал тебе эту историю и думал, что мне станет хреново. Мне всё равно. Более того, я сомневаюсь, что оказался здесь из-за этого дерьма. Сейчас это служит всего лишь удобным оправданием.
— Что ты имеешь в виду?
— Почему ты здесь, Гэррети?
— Я не знаю, — голос звучал механически, словно у куклы. Фрики Д’Алессио не заметил летящий мяч — из-за проблем со зрением и нарушения восприятия глубины он его просто не увидел; мяч ударил его по лбу, оставив шрамы-стежки. А потом (или до этого — прошлое путалось и ускользало) он ударил лучшего друга стволом духовушки по губам. Может, у него тоже остался шрам, как у МакВрайса. Джимми. Они с Джимми играли в доктора.
— Ты не знаешь, — сказал МакВрайс. — Ты умираешь и не знаешь, почему.
— Насколько это важно, когда ты уже обречён?
— Да, наверное, — согласился МакВрайс. — Но одну вещь ты обязан знать, Рэй, чтобы происходящее казалось менее бессмысленным.
— Что это?
— Тебя поимели. Ты и вправду считаешь, что не знал этого? На самом деле не знал?