«У вас есть тридцать секунд, и, пожалуйста, помните: ваш ответ должен быть сформулирован в виде вопроса».

Три часа дня. На дорогу упали первые капли дождя — крупные, тёмные, тяжёлые. Разорванное небо над головой было чёрным, неистовым и завораживающим. Где-то высоко в облаках гром хлопал в ладоши. Впереди вспыхнула и ударила в землю синяя молния.

Гэррети надел куртку ещё до того, как Юинг получил свой билет, и теперь застегнулся наглухо, подняв воротник. Харкнесс, потенциальный автор, аккуратно спрятал блокнот в сумку. Баркович нацепил жёлтую виниловую шляпу; в том, как она сидела на нём, было что-то странное, необъяснимое — он выглядывал из-под полей, точно угрюмый смотритель маяка.

Раздался оглушительный раскат грома.

— Вот и дождь! — воскликнул Олсон.

Дождь лил стеной. На несколько мгновений накрыла такая плотная пелена, что Гэррети оказался отрезан от всего мира. Он промок до нитки в одно мгновение; волосы слиплись в мокрую массу. Он поднял лицо к дождю и улыбнулся. Ему стало любопытно: видят ли их солдаты сквозь эту завесу? И сможет ли человек...

Пока он предавался этим мыслям, первый яростный порыв стихии немного ослаб, и видимость вернулась. Гэррети оглянулся через плечо на Стэббинса. Тот шёл, сгорбившись и прижимая руки к животу; сначала Гэррети подумал, что у него судорога. Его захлестнул новый приступ паники — совсем не такой, как при виде смертей Кёрли и Юинга. Он больше не хотел, чтобы Стэббинс сдался раньше времени.

Но затем он разглядел, что Стэббинс просто защищает оставшуюся половинку бутерброда с джемом. Почувствовав облегчение, Гэррети снова отвернулся к дороге. Он решил, что у Стэббинса, должно быть, довольно глупая мать, раз она не завернула его чёртовы бутерброды в фольгу на случай непогоды.

Громовой раскат прорезал небо, словно на небе шли артиллерийские учения. Гэррети ощутил прилив бодрости; казалось, дождь смыл с тела усталость вместе с потом. Дождь снова усилился, превратившись в тяжёлую стену воды, а затем перешёл в ровную морось. Тучи над головой начали редеть.

Рядом шагал Пирсон. Слишком большие джинсы вечно сползали, и он то и дело их подтягивал. Он снял свои очки в роговой оправе, с линзами толщиной в дно кока-кольной бутылки, и принялся протирать их рукавом рубашки. Без них Пирсон щурился тем самым беззащитным, близоруким взглядом, какой бывает у людей с очень плохим зрением.

— Приятно освежился, Гэррети? — спросил он.

Гэррети кивнул. Впереди МакВрайс справлял нужду; двигаясь задом наперёд, он писал на обочину, чтобы не забрызгать остальных.

Гэррети поднял взгляд на солдат. Те тоже промокли до костей, но лица были по-прежнему каменными, даже если это и доставляло им неудобства. «Интересно, каково это — просто взять и застрелить человека?» — промелькнуло в голове. — «И чувствуют ли они от этого прилив сил?»

Он вспомнил девушку с плакатом, как целовал её, как ласкал её задницу. Как ощущал её гладкие трусики под тесными брючками. Вот это заставляло его чувствовать себя по-настоящему сильным.

— Тот, сзади... молчалив, да? — внезапно спросил Бейкер, ткнув большим пальцем в сторону Стэббинса. Фиолетовые штаны Стэббинса намокли и стали почти чёрного цвета.

— Да уж, совсем неразговорчив.

МакВрайсу прилетело предупреждение: он слишком сильно сбавил темп, пытаяясь застегнуть ширинку. Когда группа его догнала, Бейкер снова решил вставить свои пять копеек про Стэббинса.

— Он одиночка, и что с того? — МакВрайс лишь пожал плечами. — Я вот думаю...

— Эй! — перебил его Олсон. Это было первое слово, которое он произнёс за долгое время, и голос его прозвучал как-то странно. — У меня в ногах... какое-то непонятное чувство.

Гэррети пристально посмотрел на Олсона и увидел в его глазах зарождающийся ужас. Смелость исчезла.

— Насколько всё плохо? — спросил он.

— Будто мышцы... обмякают, — прошептал тот.

— Расслабься, — бросил МакВрайс. — У меня так же было пару часов назад. Пройдёт.

В глазах Олсона мелькнуло облегчение:

— Правда?

— Конечно.

Олсон ничего не ответил, но его губы продолжали беззвучно шевелиться. Гэррети на мгновение подумал, что тот молится, но потом понял: он просто считает шаги.

Внезапно прогремело два выстрела. Раздался крик, а следом — третий.

Они увидели мальчика в синем свитере и грязных белых шортах; он лежал лицом вниз в луже. Одна из туфель слетела с ноги. Гэррети заметил, что на нём надеты белые спортивные носки — те самые, рекомендованные Советом № 12.

Гэррети перешагнул через него, почти не замечая пулевых отверстий. Дошли слухи, что мальчик погиб из-за потери темпа: не из-за волдырей или судороги — он просто слишком часто сбавлял скорость и в итоге получил свой билет.

Гэррети не знал ни его имени, ни номера. Он надеялся, что об этом тоже пройдёт слух, но этого не случилось. Может, никто не знал. Может, он был одиночкой, как Стэббинс.

К этому моменту они прошли уже сорок километров. Пейзаж сливался в бесконечное полотно из лесов и полей, прерываемое редкими домами и перекрёстками, где, несмотря на затихающий дождь, всё ещё стояли люди, приветствующие их. Одна пожилая дама замерла под чёрным зонтом; она не махала, не улыбалась — просто смотрела, и взгляд её был пронзительным. Стояла без движения, лишь подол чёрного платья беспокойно трепетал на ветру. На среднем пальце правой руки красовалось массивное кольцо с фиолетовым камнем; на шее висела потускневшая камея.

Они пересекли заброшенную железную дорогу: ржавые рельсы, между шпалами которых из серой золы пробивалась сорная трава. Кто-то споткнулся и упал; получив предупреждение, парень поднялся и пошёл дальше с кровоточащим коленом.

До Карибу оставалось тридцать пять километров, но к тому времени уже стемнеет. «Злодеям не дают покоя», — подумал Гэррети, и эта мысль вызвала у него короткий, нервный смешок.

МакВрайс прищурился, глядя на него:

— Устал?

— Нет, — ответил Гэррети. — Я устал уже очень давно.

Он посмотрел на МакВрайса с тенью враждебности:

— А ты — нет?

МакВрайс ответил:

— Просто продолжай так же танцевать со мной, Гэррети, и я никогда не устану. Мы будем скрести подошвами звёзды и болтаться вниз головой на луне.

Он послал ему воздушный поцелуй и зашагал прочь.

Гэррети смотрел ему вслед, совершенно растерянный.

В три пятнадцать небо прояснилось. На западе, где солнце пробивалось сквозь облака с золотыми краями, забрезжила радуга. Косые лучи послеполуденного солнца ложились на свежевспаханные поля, делая борозды резкими и чёрными на фоне длинных, пологих холмов.

Шум вездехода был тихим, почти усыпляющим. Гэррети понурил голову, погружаясь в полудрёму. Где-то там, далеко, ждал Фрипорт. Но не сегодня и не завтра. Много шагов. Дорога длинная. Он всё так же мучился вопросами, на которые не было ответов. Сама эта Прогулка превратилась в один огромный вопросительный знак. Гэррети твердил себе: у всего этого должен быть глубокий смысл. Наверняка. Всё это должно привести к ответу; нужно только не сбавлять темп. Если бы он только мог...

Он наступил ногой в лужу и снова полностью проснулся. Пирсон посмотрел на него с недоумением, поправляя очки на переносице.

— Помнишь того парня, который споткнулся и поранился на путях? — спросил он.

— Да. Это был Зак, верно?

— Да. Говорят, у него до сих пор кровь идёт.

— До Карибу ещё далеко, Маньяк? — внезапно раздался чей-то голос. Гэррети оглянулся. Это был Баркович. Он сунул свою непромокаемую шляпу в задний карман, и та при каждом шаге нелепо шлёпала его по заду.

— Откуда мне, чёрт возьми, знать? — огрызнулся Гэррети.

— Ты же здесь живёшь, разве нет?

— Около тридцати километров, — подал голос МакВрайс. — А теперь иди продавай свои газеты, малыш.

Баркович обиженно фыркнул и отошёл.

— Какой мерзавец, — буркнул Гэррети.

— Не давай ему выбить тебя из колеи, — ответил МакВрайс. — Просто старайся его вымотать.

— Хорошо, тренер.

МакВрайс похлопал Гэррети по плечу:

— Ты выиграешь этот бой ради Гиппера, мальчик мой.

— Кажется, мы идём уже целую вечность, а?

— Да.

Гэррети облизал пересохшие губы, подбирая слова.

— Слышал когда-нибудь, что перед глазами утопающего проносится вся жизнь? — спросил он.

— Где-то читал... или в кино видел, — отозвался МакВрайс.

— А ты не думал... что это может случиться с нами? Прямо здесь, на Прогулке?

МакВрайс притворно содрогнулся:

— Боже, только не это.

Гэррети замолчал, но потом махнул рукой:

— Ты думаешь... ладно, неважно. К чёрту всё.

— Нет, продолжай, — настаивал МакВрайс. — Думаю ли я, что?

— Думаю... а что, если мы так и проживём остаток жизни — прямо на этой дороге? Я имею в виду ту часть, которая у нас была бы, если бы мы не... ну, сам понимаешь.

МакВрайс полез в карман и выудил пачку сигарет «Меллоу».

— Куришь?

— Не курю.

— Я тоже, — бросил МакВрайс и прикурил. Он достал спичечный коробок с рецептом томатного соуса на обложке. Закурив сигарету, он затянулся и выпустил клуб дыма. Гэррети вспомнил Совет № 10: «Береги дыхание. Если куришь — завязывай на время Прогулки».

— Вот решил научиться, — с вызовом произнёс МакВрайс.

— Это ведь ерунда, правда? — с грустью спросил Гэррети.

МакВрайс удивлённо посмотрел на него, а затем выбросил сигарету.

— Да. Наверное, так и есть.

К четырём часам радуга растаяла. К группе прибился Дэвидсон, номер восемь. Симпатичный мальчишка, если не считать высыпаний на лбу.

— Этот парень, Зак, явно сильно страдает, — сказал Дэвидсон.

Гэррети вспомнил, что у Дэвидсона был рюкзак. Теперь тот исчез — Дэвидсон его выбросил.

— Он всё ещё истекает кровью, — сказал Дэвидсон. — Вот как всё обернулось. В другой раз упадёшь — ну, ссадина. А тут... тут швы нужны. — Он указал на дорогу.

Гэррети присмотрелся: на подсыхающем асфальте виднелись крошечные тёмные пятнышки.

— Это кровь?

— Да уж не патока, — мрачно бросил Дэвидсон.

— Он боится? — сухо спросил Олсон.

— Говорит, что ему плевать, — ответил тот. — Но я... я боюсь. — Глаза Дэвидсона расширились, став серыми и пустыми. — Я боюсь за всех нас.

Бейкер, проходивший мимо, указал на очередной плакат с надписью «Гэррети».

— Охренеть, — пробормотал Гэррети, не поднимая головы. Он шёл по кровавому следу Зака, словно охотник, выслеживающий раненого врага. Капли крови медленно извивались туда-сюда по белой линии.

— МакВрайс, — позвал Олсон. За последние пару часов его голос стал слабее. Гэррети решил, что ему нравится Олсон, несмотря на его внешнюю браваду. Ему не хотелось видеть, как Олсон боится, но не было никаких сомнений, что так оно и есть.

— Что? — отозвался тот.

— Это не проходит. То ощущение, о котором я тебе рассказывал. Оно не проходит.

МакВрайс промолчал. В лучах заходящего солнца его шрам казался мертвенно-белым.

— Такое ощущение, будто ноги вот-вот предадут меня. Как хреновый фундамент. Этого же не случится, правда? Правда? — Голос Олсона сделался слегка пронзительным.

МакВрайс так и не ответил.

— Можно сигарету? — вдруг спросил Олсон. Голос его снова ослаб.

— На, — МакВрайс протянул ему пачку. — Можешь забрать всю.

Олсон с привычной ловкостью прикрыл спичку ладонью и затянулся «Меллоу». Затем он вдруг показал язык одному из солдат, наблюдавших за ними с вездехода.

— Они уже целый час пялятся на меня, — хрипло бросил он. — У них на это чуть ли не шестое чувство развито. — Он снова повысил голос: — Вам это нравится, да, ребята? Вам это нравится? Ништяк, ага?

Несколько Идущих обернулись на него и тут же поспешно отвернулись. Гэррети и сам хотел сделать то же самое. В голосе Олсона слышалась истерика, но солдаты взирали на него бесстрастно. Гэррети понимал: слухи о таком срыве разлетятся мгновенно, и не смог сдержать дрожь.

К половине пятого их путь составил сорок восемь километров. Солнце уже наполовину скрылось за горизонтом, окрасив небо в кроваво-красный; грозовые тучи уходили на восток, и над головой небо стало темнеть. Гэррети снова вспомнил о своём «гипотетическом утопающем». Впрочем, сейчас этот образ перестал быть гипотетическим: подступающая ночь походила на воду, которая вот-вот захлестнёт их с головой.

Паника подкатила к самому горлу. С пугающей ясностью он осознал: это последние лучи дневного света, которые он увидит в своей жизни. Ему отчаянно хотелось, чтобы этот день не заканчивался. Чтобы сумерки тянулись вечно.

— Предупреждение! Предупреждение номеру сто! Ваше третье предупреждение, сотый!

Зак огляделся; в его глазах стыло оцепенение. Правая штанина его брюк была покрыта засохшей кровью. И тут он внезапно бросился бежать. Он пробирался сквозь толпу Идущих, словно футболист, несущий мяч[6]. Бежал он всё с тем же ошеломлённым выражением на лице.

Вездеход прибавил ход. Услышав гул мотора, Зак ускорился — бег его был странным, ломаным, хромающим. Рана на колене снова разошлась, и когда он вырвался вперёд основной группы, Гэррети увидел, как капли свежей крови брызжут из-под края штанины. Зак взобрался на следующий холм, и на мгновение его силуэт резко проступил на фоне алого неба — чёрная, дёрганая фигура, застывшая в нелепом прыжке, словно пугало. Затем он исчез, а вслед за ним пронёсся вездеход. Двое солдат, спрыгнувших с него, пошли вровень с Идущими; лица их оставались бесстрастными.

Никто не проронил ни слова. Все только слушали. Долгое время не было слышно ни звука. Невероятно, невообразимо долгое время. Только птица, несколько ранних майских сверчков и где-то позади — гул самолёта.

Затем — резкий выстрел. Пауза. И следом второй.

— Контрольный, — едва слышно прошептал кто-то.

Когда они преодолели холм, километрах в трёх от них у обочины показался броневик. Из сдвоенных выхлопных труб тянулся сизый дым. От Зака не осталось и следа. Совсем.

— Где Главный?! — истошно закричал кто-то. В этом голосе звенела паника. Это был сорок восьмой, мальчишка по фамилии Гриббл с приметной головой в форме пули: — Я хочу видеть Главного, чёрт возьми! Где он?!

Солдаты, шедшие по обочине, молчали. Ответа не было.

— Он что, опять речь произносит? — взбесился Гриббл. — Это его рук дело? Так он убийца! Вот кто он на самом деле — убийца! Я... я ему выскажу! Думаете, я промолчу? Скажу ему прямо в лицо! Прямо в глаза скажу!

В этом исступлении он замедлил шаг, и только тогда солдаты обратили на него внимание.

— Предупреждение! Предупреждение сорок восьмому!

Гриббл замер, а затем рванул вперёд. Он шёл, не отрывая взгляда от собственных ног. Вскоре они догнали вездеход, который снова пристроился к ним вровень.

Без пятнадцати пять Гэррети поужинал: туба тунца, пара крекерсов «Снаппи» с сырной пастой и добрая порция воды. Пришлось заставить себя на этом закончить. Вода была в доступе всегда, но новые концентраты появятся лишь завтра в девять утра... А вдруг в полночь захочется есть? Чёрт, ведь можно проголодаться и в полночь.

— Может, это и вопрос жизни и смерти, — резюмировал Бейкер, — но твоему аппетиту это не мешает.

— Я не могу так рисковать, — отозвался Гэррети. — Мне не по душе мысль о том, что я могу потерять сознание где-нибудь в два часа ночи.

Эта мысль была по-настоящему жуткой. Ты ведь ничего не узнаешь. Ничего не почувствуешь. Просто проснёшься в вечности.

— Заставляет задуматься, верно? — тихо произнёс Бейкер.

Гэррети взглянул на него. В сгущающихся сумерках лицо Бейкера казалось мягким, молодым и красивым.

— Да. Я думал о многом.

— О чём именно?

— Например, о нём, — Гэррети кивнул в сторону Стэббинса. Тот шёл всё так же, как и в начале пути. Его одежда давно высохла, лицо скрывала тень; он всё ещё берёг ту последнюю половинку бутерброда.

— А что с ним?

— Мне интересно, что он здесь забыл и почему молчит. И выживет он или умрёт.

— Гэррети, мы все здесь умрём.

— Надеюсь, не сегодня вечером, — сказал Гэррети. Он старался говорить как обычно, но его вдруг пробила дрожь. Не знал, заметил ли Бейкер. Напомнил о себе мочевой пузырь; Гэррети развернулся, расстёгнул ширинку и начал пятиться в сторону.

— А что ты думаешь о Призе? — спросил Бейкер.

— Не вижу смысла забивать этим голову, — отозвался Гэррети, заканчивая дело. Он застёгнул ширинку и снова повернулся к собеседнику, радуясь тому, что удалось справиться с нуждой без очередного предупреждения.

— А я думаю, — мечтательно произнёс Бейкер. — Не столько о самом Призе, сколько о деньгах. Обо всех этих деньгах...

— Богатые в рай не попадут, — буркнул Гэррети, уставившись на свои ботинки. Если с ногами что-то случится, он тут же отправится выяснять, существует ли Царствие Небесное на самом деле.

— Аллилуйя, — подал голос Олсон. — После службы раздадут прохладительные напитки.

— Ты верующий? — спросил Бейкер у Гэррети.

— Не особо. Но и на деньгах я не помешан.

— А может, и был бы, если бы ты рос на картофельном супе да капусте, — заметил Бейкер. — А свинину ел бы только тогда, когда у твоего отца хватало денег на патроны.

— В этом есть смысл, — согласился Гэррети, а затем замолчал, раздумывая, стоит ли говорить что-то ещё. — Но на самом деле это никогда не бывает важно.

Он заметил, что Бейкер смотрит на него с непониманием и лёгким презрением.

— Ты не сможешь забрать это с собой, вот твоя следующая фраза, — сказал МакВрайс.

Гэррети взглянул на него. На лице МакВрайса снова играла эта раздражающая, кривая ухмылка.

— Правда ведь? — спросил тот.

— Мы ничего не приносим в этот мир и, чёрт возьми, точно ничего из него не уносим.

— Да, но время между этими двумя событиями куда приятнее проводить в комфорте, не находишь? — сказал МакВрайс.

— О, комфорт, блин, — сказал Гэррети. — Если бы тебя застрелил один из тех головорезов, катающихся на этой разросшейся игрушке «Тонка», ни один врач в мире не оживил бы тебя, переливая купюры по двадцать или пятьдесят долларов.

— Но я же не умер, — тихо сказал Бейкер.

— Да, но ты мог бы умереть. Гэррети вдруг стало крайне важно донести эту мысль. — А что, если бы ты выиграл? Что, если бы следующие шесть недель ты только и делал, что планировал, как потратить деньги — неважно, призовые или просто любые — и что, если бы в первый же раз, когда ты вышел что-то купить, тебя сбило такси?

Харкнесс подошёл и теперь следовал рядом с Олсоном.

— Не я, детка, — сказал он. — Первым делом я бы купил целую флотилию «Чеккеров»[7]. Если я выиграю, то, может, больше никогда и ходить не смогу.

— Ты не понимаешь, — Гэррети был раздражён как никогда. — Картофельный суп или говяжья вырезка, особняк или лачуга — как только ты умрёшь, всё, тебя положат на стол, как Зака или Юинга, и на этом конец. Лучше жить одним днём, вот о чём я говорю. Если бы люди просто жили сегодняшним днём, они были бы гораздо счастливее.

— О, какая золотая струя дерьма, — бросил МакВрайс.

— Да ну? — огрызнулся Гэррети. — А ты сколько планируешь протянуть?

— Ну, сейчас я вроде как сузил свои горизонты, это уж точно...

— В этом-то и дело, — мрачно отрезал Гэррети. — Дело-то в том, что теперь мы точно знаем, когда помирать.

После этих слов воцарилась мертвая тишина. Харкнесс снял очки и принялся их протирать. Олсон побледнел ещё сильнее. Гэррети пожалел, что ляпнул это; он зашёл слишком далеко.

Кто-то позади отчетливо произнес:

— И не говори!

Гэррети оглянулся, будучи уверенным, что это Стэббинс, хотя он никогда прежде не слышал его голоса. Но Стэббинс никак не подал виду; он лишь смотрел себе под ноги на дорогу.

— Похоже, я увлёкся, — пробормотал Гэррети, хотя на самом деле это был не он — это сделал Зак. — Кто-нибудь хочет печенье?

Он раздал печенье — как раз наступило пять часов вечера. Солнце словно замерло на полпути к горизонту. Казалось, сама Земля перестала вращаться. Трое или четверо самых бодрых ребят, которые всё ещё шли впереди, замедлились и были теперь метрах в пятидесяти впереди от основной группы.

Гэррети показалось, будто дорога превратилась в бесконечную череду подъемов без спусков. Он прикидывал, как скоро всем понадобятся кислородные маски, когда его нога наступила на потерянный пояс с пищевыми концентратами. Удивлённый, он поднял глаза. Это была еда Олсона: у того рука дёрнулась у пояса, а на лице отразилось растерянное недоумение.

— Я выронил его, — сказал он. — Хотел перекусить и выронил. Он нервно рассмеялся, словно пытаясь скрыть нелепость ситуации. Но смех внезапно оборвался.

— Я голоден, — добавил он.

Никто не ответил. Все уже ушли вперёд, и поднять еду было невозможно. Гэррети оглянулся: пояс Олсона лежал прямо поперек разбитой белой линии разметки.

— Я голоден, — терпеливо повторил Олсон.

«Главный любит людей, которые рвутся в бой», — разве не так сказал Олсон, когда вернулся с номером? Теперь Олсон уже не выглядел таким дерзким. Гэррети проверил свои подсумки: у него осталось три тюбика концентрата, «Снаппи Крэкерс» и сыр. Правда, сыр был дрянным.

— На, — сказал он, протягивая Олсону кусок.

Олсон ничего не ответил, но сыр съел.

— Мушкетёр, — с той же кривой ухмылкой бросил МакВрайс.

К половине шестого сумерки сгустились. В канавах и низинах начал скапливаться молочно-белый туман. Кто-то впереди спросил: «А что будет, если из-за густого тумана ты случайно сойдёшь с дороги?»

В ответ прозвучал узнаваемый, злобный голос Барковича: «А ты как думаешь, олух?»

«Четверо ушли, — думал Гэррети. — Восемь с половиной часов в пути, а ушли всего четверо». В животе возникло тягучее, давящее чувство. «Я никогда не переживу их всех, — проносилось в голове. — Никогда. Но, с другой стороны, почему бы и нет? Кто-то же должен».

Разговоры затихли вместе с уходящим днём. Наступившая тишина давила на душу. Подступающая тьма, туман, собирающийся у земли тяжелыми, плотными лужами... Впервые всё это показалось ему пугающе реальным и совершенно неестественным. Ему вдруг захотелось, чтобы рядом была Джен или мать — какая-нибудь женщина, которая просто была бы рядом. Он задался вопросом: какого хера он здесь делает и как вообще мог в это ввязаться? Даже обманывать себя было бесполезно: он знал, что всё это было предрешено. И он был не одинок: в этом шествии участвовало ещё девяносто пять таких же дураков.

До Карибу оставалось шестнадцать километров, и там, по крайней мере, будет свет. Эта мысль немного приободрила Гэррети. В конце концов, всё ведь было в порядке, разве нет? Он был жив, и думать о том времени, когда его может не стать, не стоило. Как сказал МакВрайс, всё дело в том, чтобы пересмотреть свои горизонты.

В четверть шестого поползли слухи о парне по фамилии Трэвин — одном из лидеров, который теперь медленно отставал от группы. У Трэвина начался понос. Гэррети не верил в это, пока не увидел его воочию: Трэвин шёл, судорожно придерживая штаны. Каждый раз, когда он пытался присесть, следовало предупреждение, и Гэррети с тошнотой задавался вопросом: почему Трэвин просто не даёт этому течь по ногам? В конце концов, лучше быть грязным, чем мёртвым.

Трэвин шёл, согнувшись пополам, точно Стэббинс со своим сэндвичем; каждый раз, когда он вздрагил, Гэррети понимал, что его снова разрывает спазм в животе. Гэррети чувствовал лишь отвращение. В этом не было ни драмы, ни загадки. Просто мальчишка с резью в животе, и ничего больше — только брезгливость и какой-то животный ужас. У самого Гэррети заурчало в желудке.

В горле встал липкий ком, мешая глотать. Он заметил, что кто-то впереди тихо рыдает. Гэррети не понял, когда начался этот плач, и никто не обращал на него внимания; он как будто был там с самого начала.

Солдаты не сводили глаз с Трэвина. Наблюдали и ждали. Наконец, Трэвин присел — словно ноги подкосились, — и солдаты расстреляли его прямо со спущенными штанами. Трэвин замер, уставившись в небо, исказив лицо в уродливой, жалкой гримасе. Кто-то громко блеванул и получил предупреждение. Гэррети показалось, что человек вывернул наружу весь свой желудок.

— Он будет следующим, — буднично бросил Харкнесс.

— Заткнись, — хрипло пробормотал Гэррети. — Ты можешь просто замолчать?

Никто не ответил. Харкнесс смущённо покраснел и снова принялся протирать очки. Парня, которого рвало, не застрелили.

Они прошли мимо группы подростков, сидящих на одеяле с банками колы. Увидев Гэррети, те разразились овациями; ему стало неловко. У одной из девушек была очень большая грудь. Её парень наблюдал, как та колыхалась, когда девушка подскакивала. Гэррети вдруг подумал, что превращается в какого-то сексуального маньяка.

— Посмотри на эти сиськи, — прошептал Пирсон. — Боже мой, просто боже мой.

Гэррети задумался: он-то девственник, а вот как насчёт неё?..

Они прошли мимо тихого, почти идеально круглого пруда, окутанного лёгкой дымкой. Водная гладь, словно зеркало под тонким слоем облаков, казалась неподвижной; в густых прибрежных зарослях хрипло квакнула лягушка-бык. Гэррети показалось, что это одно из самых красивых зрелищ, которые ему когда-либо доводилось видеть.

— Это чертовски большой штат, — донёсся откуда-то спереди голос Барковича.

— Этот парень доставляет мне чертовски много хлопот, — торжественно заявил МакВрайс. — Сейчас моя единственная цель — пережить его.

Олсон читал «Аве Мария».

Гэррети посмотрел на него с тревогой.

— Сколько у него предупреждений? — спросил Пирсон.

— Насколько я знаю, ни одного, — отозвался Бейкер.

— Выглядит он не очень.

— А кто из нас сейчас хорошо выглядит? — спросил МакВрайс.

Снова воцарилась тишина. Гэррети вдруг почувствовал, что болят ступни. Не просто ноги, которые беспокоили его уже какое-то время, а именно сами ступни. Он и не заметил, как привык перекатываться на внешние края стоп, но стоило ему на мгновение наступить всей подошвой, как он болезненно морщился. Гэррети застегнул куртку до самого подбородка и плотнее втянул шею в воротник. Воздух оставался сырым и промозглым.

— Эй! Вон там! — оживился МакВрайс.

Гэррети вместе с остальными обернулся налево. Они проходили мимо кладбища на вершине невысокого травянистого холма. Окруженное каменной оградой, оно медленно окутывалось туманом, который стлался между покосившимися надгробиями. Ангел со сломанным крылом взирал на них пустым взглядом. На верхушке ржавого флагштока, оставшегося после какого-то патриотического праздника, пристроился поползень и бодро оглядел их.

— Наше первое кладбище, — сказал МакВрайс. — Оно на твоей стороне. Рэй, ты теряешь все свои очки. Помнишь ту игру?

— Ты чертовски много болтаешь, — внезапно сказал Олсон.

— Что не так с кладбищами, Хэнк, старина? Поэт был прав: место прекрасное и уединенное. Хороший водонепроницаемый гроб…

— Просто заткнись!

— Чёрт возьми, — процедил МакВрайс. В сумерках его шрам белел отчетливым пятном. — Тебе ведь не так уж и страшно подохнуть, верно, Олсон? Как говорил один поэт: дело не в самой смерти, а в том, что лежать в могиле придётся слишком долго. Это тебя пугает, дурачок? — МакВрайс издал издевательский трубный звук. — Да взбодрись ты, Чарли! Наступают лучшие времена...

— Оставь его, — негромко прервал его Бейкер.

— А почему бы нет? Он только и делает, что убеждает себя, будто может сдохнуть в любой момент, когда ему заблагорассудится. Мол, если просто ляжет и помрёт — всё будет не так уж и плохо. Ну уж нет, я не позволю ему так легко отделаться.

— Если он не умрёт, умрёшь ты, — сказал Гэррети.

— Помню, — отозвался МакВрайс и криво усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. Лицо его внезапно исказилось от ярости, так что Гэррети стало не по себе. — Это он забывает. Идиот.

— Я больше не могу, — безжизненно пробормотал Олсон. — Мне это надоело.

— Был весь такой крутой, значит? — МакВрайс резко повернулся к Олсону. — Пошёл ты на хер, понял? Упади и сдохни тогда!

— Отвяжись от него, — вмешался Гэррети.

— Рэй, послушай...

— Нет, это ты послушай. Нам одного Барковича за глаза. Пусть сам решает. Нет никаких мушкетёров, помнишь?

МакВрайс усмехнулся:

— Ладно, Гэррети. Твоя взяла.

Олсон молчал, продолжая монотонно переставлять ноги.

К половине седьмого наступила кромешная тьма. В шести милях от них на горизонте тусклым огоньком мерцал Карибу. Дорога почти опустела — встречать их было некому; казалось, все уже разошлись по домам к ужину. У ног Рэя Гэррети стелился промозглый туман, нависавший над холмами призрачными, безжизненными полотнами. Звёзды становились всё ярче: Венера сияла ровным светом, Большая Медведица замерла на привычном месте. Рэй всегда хорошо разбирался в созвездиях; он указал Пирсону на Кассиопею, но тот лишь неопределённо хмыкнул.

В памяти всплыла Джейн, его подружка, и укол совести за сегодняшний поцелуй с другой девушкой отозвался болезненным чувством. Лицо незнакомки уже начинало ускользать из памяти, но возбуждение осталось. Он помнил, как положил руку ей на задницу… А что, если бы он попытался засунуть руку ей между ног? От этих мыслей в паху возникло резкое, тянущее напряжение; Рэй поморщился и, стараясь больше не думать об этом, продолжил путь.

У Джен были длинные волосы, почти до пояса. Ей было шестнадцать, и грудь у неё была скромнее, чем у той девчонки, которую он поцеловал сегодня. Но как бы там ни было, ему очень нравилось ласкать её грудь — это просто сводило его с ума. Она не позволяла заходить дальше, а он понятия не имел, как её соблазнить. Вроде и сама хотела, но всё равно не разрешала. Гэррети знал: другие парни способны на большее, могут заставить девушку поддаться, но ему, казалось, не хватало либо характера, либо воли, чтобы переубедить её. Интересно, много ли здесь ещё девственников? Гриббл называл Главного убийцей. Может, Гриббл — девственник? Пожалуй, так и есть.

Они достигли окраин Карибу. Здесь их ждало огромное скопление народа, да еще и микроавтобус какой-то телекомпании. Мощные прожекторы слепили, заливая дорогу белым светом: будто Идущие с ходу нырнули в тёплую воду ярко освещённой лагуны, пересекли её, вышли — и всё.

Тучный репортер в костюме-тройке метался по обочине, пихая микрофон на длинной штанге то одному, то другому участнику Прогулки. За его спиной двое техников деловито разматывали кабель с барабана.

— Как вы себя чувствуете?

— Нормально. Вроде всё в порядке.

— Устали?

— Да так... Ну, знаете... Немного... Но я в норме.

— Как вы оцениваете свои шансы?

— Да блин... Нормально, типа. Чувствую себя довольно сильным.

Затем он спросил у здоровяка по имени Скрамм, что тот думает о Долгой прогулке. Скрамм ухмыльнулся и ответил, что это, бля, самое охеренное зрелище, которое он когда-либо видел в жизни. Репортер обернулся к техникам и показал пальцами знак «ножницы». Один из техников устало кивнул.

Когда кабель подошел к концу, репортер направился обратно к фургону, стараясь не споткнуться о разбросанные по земле петли провода. Толпа, которая до этого разрывалась между камерами и самими Идущими, взревела с удвоенной силой. В такт движению людей вверх и вниз взмывали плакаты с портретом Главного — их крепили на свежесрезанные, ещё сочащиеся соком ветки. Пока камера скользила по толпе, зрители орали еще неистовее, выкрикивая приветы всяким тетям Бетти и дядям Фредам.

За поворотом Прогулка двигалась мимо небольшой лавки. Её хозяин, коротышка в испачканной белой одежде, выставил на улицу холодильник с напитками, над которым красовалась табличка: «БЕСПЛАТНО ДЛЯ ИДУЩИХ! ЗА СЧЁТ МАГАЗИНА „У ЭВА“!» . Рядом стояла полицейская машина; двое патрульных — судя по всему, они делали это ежегодно — терпеливо разъясняли Эву, что зрителям запрещено оказывать Идущим любую помощь или поддержку, включая прохладительные напитки.

Они миновали «Карибу пейпер Миллс, Инк.» — огромное, почерневшее от сажи здание на берегу грязной реки. Рабочие выстроились вдоль сетчатых заборов и приветливо махали им руками. Когда последний из участников, Стэббинс, прошёл мимо, раздался фабричный гудок; Гэррети оглянулся и увидел, что люди снова скрылись внутри.

— Тебя спрашивал? — раздался скрипучий голос. Увидев Гэри Барковича, Гэррети затосковал.

— Кто и о чём спрашивал? — буркнул он.

— Репортер, олух. Спрашивал, как ты себя чувствуешь?

— До меня не добрался, — ответил Гэррети. Ему хотелось, чтобы Баркович просто исчез — а вместе с ним и пульсирующая боль в ступнях.

— А меня спросили, — вставил Баркович. — Знаешь, что я им ответил?

— Не-а.

— Сказал, что чувствую себя отлично! — агрессивно ответил Баркович. Дождевая шляпа по-прежнему болталась у него в заднем кармане. — Сказал, что я в отличной форме. Что готов идти вечно. И знаешь, что я ещё им ляпнул?

— Ой, заткнись ты... — подал голос Пирсон.

— Ты-то что возник, уродина долговязая? — окрысился Баркович.

— Свали уже, — вмешался МакВрайс. — У меня от тебя голова раскалывается.

Не единожды оскорбленный, Баркович перешёл в следующий ряд и начал приставать со своим «А он спросил тебя о...» к Колли Паркеру.

— Исчезни, пока я не оторвал твой злоебучий нос и не заставил тебя сожрать его, — отрезал Паркер. Барковича как ветром сдуло. Поговаривали, что Паркер вспыльчивый сукин сын.

— Я от этого деятеля уже на стену лезу, — пожаловался Пирсон.

— Он был бы рад это услышать, — ответил МакВрайс. — Ему это по нутру. Репортеру он сообщил, что собирается сплясать на наших могилах. Он это серьёзно. Вот что заставляет его идти.

— В следующий раз, когда он появится, я ему подножку поставлю, — сказал Олсон. Голос его звучал глухо и безжизненно.

— Тсс, — осадил его МакВрайс. — Правило номер восемь: не мешай другим Идущим.

— Ты знаешь моё отношение к восьмому правилу, — с бледной улыбкой ответил Олсон.

— Потише, — ухмыльнулся МакВрайс, — а то ты снова начинаешь звучать слишком бодро.

К семи часам вечера темп, который до этого был близок к минимальному, начал слегка расти: стало прохладно, и быстрый шаг помогал согреться. Проходя под эстакадой, они услышали приветственное мычание — им махали люди, набившие рты пончиками «Данкин Донатс», чья стекляшка стояла прямо у съезда.

— Мы ведь где-то выйдем на шоссе, верно? — спросил Бейкер.

— В Олдтауне, — ответил Гэррети. — Ещё примерно сто восемьдесят километров.

Харкнесс сдавленно присвистнул.

Вскоре они вошли в деловой центр Карибу. От старта их отделяло семьдесят километров.