«Теперь у тебя есть деньги, Эллен, и они твои. Если, конечно, ты не хочешь обменять их на то, что находится за занавесом».
— Я Харкнесс. Номер сорок девятый. Ты — Гэррети. Сорок седьмой. Верно?
Гэррети взглянул на него: парень в очках, с короткой стрижкой, лицо раскрасневшееся и влажное от пота.
— Верно.
Харкнесс что-то быстро записал в блокноте, фиксируя имя и номер Гэррети. Из-за шагов почерк был неразборчивым: буквы то взлетали, то падали вниз. Харкнесс столкнулся с парнем по имени Колли Паркер, который сказал ему, чтобы он, блять, смотрел, куда прёт. Гэррети едва сдержал улыбку.
— Я записываю имена и номера всех участников, — проговорил Харкнесс.
Он поднял взгляд, и утреннее солнце на мгновение ослепило Гэррети, отразившись в линзах его очков; пришлось прищуриться, чтобы разглядеть лицо собеседника. На часах было 10:30. В тринадцати километрах от Лаймстоуна им оставалось преодолеть всего около трех километров, чтобы побить рекорд — самую длинную дистанцию, пройденную полным составом Долгой прогулки.
— Наверное, ты удивляешься, зачем я записываю имена и номера всех участников, — произнес Харкнесс.
— Ты же из Взвода, — бросил через плечо Олсон.
— Нет, я собираюсь написать книгу, — приветливо ответил Харкнесс. — Когда всё это закончится, я её напишу.
Гэррети усмехнулся:
— Ты хочешь сказать, что напишешь её только в том случае, если победишь?
Харкнесс пожал плечами:
— Наверное. Но представь: книга о Долгой прогулке, написанная от лица участника... Она могла бы сделать меня богачом.
МакВрайс рассмеялся.
— Если победишь, тебе и книга не понадобится, чтобы разбогатеть, верно?
Харкнесс нахмурился.
— Ну... пожалуй. Но, думаю, она вышла бы чертовски интересной.
Они шли дальше; Харкнесс по-прежнему заносил в список имена и номера. Большинство называло их без всякого сопротивления, лишь подтрунивая над его «великой книгой».
Они преодолели уже девять с половиной километров. Ходили слухи, что у них есть все шансы побить рекорд Прогулки. Гэррети на мгновение задумался: зачем вообще это нужно? Ведь чем быстрее остальные выбывали из игры, тем больше становилось шансов у тех, кто ещё держался в строю. Наверное, дело было в гордости. Ещё поговаривали о грозовых дождях во второй половине дня — Гэррети предположил, что кто-то притащил с собой транзисторный приёмник. Если это правда, новости были скверными: майские ливни не сулили тепла.
Они шли дальше.
МакВрайс шагал уверенно, высоко подняв голову и слегка размахивая руками. Попытки держаться обочины не увенчались успехом — в рыхлой почве было слишком трудно идти. Предупреждений у него не было; даже если лямки рюкзака натирали плечи, МакВрайс и бровью не вёл. Его взгляд постоянно скользил по горизонту. Проходя мимо небольших групп людей, он приветливо махал рукой и улыбался характерной улыбкой, поджав губы. Он не выказывал никаких признаков усталости.
Бейкер шагал неспешно, слегка согнув колени; казалось, стоит отвести взгляд, и он окажется уже далеко. Он непринуждённо размахивал пальто, улыбался тем, кто на него указывал, и время от времени тихо насвистывал какой-нибудь мотив. Гэррети показалось, что Бейкер сможет идти так вечно.
Олсон почти замолчал; каждые несколько минут он резко сгибал ногу, и Гэррети слышал сухой хруст в колене. «Олсону тяжеловато, — подумал Гэррети, — десять километров ходьбы дают о себе знать». Он решил, что Олсон уже осушил одну из фляг, а значит, скоро ему приспичит.
Баркович всё так же двигался неровно: то вырывался вперёд, пытаясь догнать лидеров, то отставал, возвращаясь к Стэббинсу, замыкающему шествие. Он потерял одно из трёх предупреждений, но спустя пять минут вернул его. Гэррети подумал, что ему, должно быть, нравится это состояние — находиться на краю пустоты.
Стэббинс продолжал идти один. Гэррети не заметил, чтобы тот хоть с кем-то заговаривал; ему стало любопытно: то ли Стэббинс просто замкнулся в себе, то ли силы его оставляют. Ему всё ещё казалось, что Стэббинс сдастся первым — пусть даже он и не мог объяснить, откуда взялось это предчувствие. Сняв старый зелёный свитер, Стэббинс шёл, сжимая в руке последний бутерброд с джемом. Он ни на кого не смотрел, а лицо его казалось застывшей маской.
Они шли дальше.
На перекрестке полиция преграждала путь автомобилям, расчищая дорогу для участников Прогулки. Офицеры приветственно салютовали каждому Идущему, и некоторые парни, упиваясь собственной безнаказанностью, показывали им язык. Гэррети не поддержал этот выпад; он с вежливой улыбкой кивнул полицейским, втайне задаваясь вопросом: не считают ли те всех участников этой затеи полными безумцами?
Сквозь автомобильные гудки прорвался крик женщины, звавшей сына. Она припарковалась у обочины — должно быть, хотела убедиться, что её мальчик всё ещё в строю.
— Перси! Перси!
Это был участник номер тридцать один. Мальчишка залился краской, неловко махнул рукой и, понурив голову, прибавил шагу. Женщина попыталась броситься на дорогу; охранники на верхнем ярусе вездехода подобрались, но полицейский вовремя перехватил её за руку, мягко удерживая на месте. Дорога вильнула, и перекресток скрылся из виду.
Они шли по деревянному мосту с реечным настилом. Под ногами журчал небольшой ручей. Гэррети приблизился к перилам и, заглянув вниз, на мгновение увидел в воде собственное искажённое лицо.
Вскоре миновали знак «ЛАЙМСТОУН — 11 КМ», а затем — развевающийся баннер: «ЛАЙМСТОУН ПРИВЕТСТВУЕТ УЧАСТНИКОВ ДОЛГОЙ ПРОГУЛКИ». Гэррети прикинул, что до рекорда осталось меньше полутора километров.
Снова раздался крик — на этот раз беда коснулась седьмого участника, Кёрли. У него свело икру, и он уже получил первое предупреждение. Гэррети прибавил шагу, догоняя МакВрайса с Олсоном.
— Где он? — спросил он.
Олсон указал большим пальцем на худого длинноногого мальчишку в джинсах. Кёрли пытался отрастить бакенбарды, но безуспешно; сейчас его серьёзное лицо было изрезано морщинами от напряжения, и он не сводил глаз со своей правой ноги. Он старался беречь её, но по выражению лица было понятно: контроль ускользает.
— Предупреждение! Предупреждение номеру семь!
Кёрли заставил себя прибавить шаг. Он тяжело дышал — и от страха, и от физического усилия, подумал Гэррети. Время для Гэррети словно остановилось; мир сузился до одной точки — до Кёрли. Он наблюдал за тем, как тот борется, с отрешённым пониманием, что через час или через день ему придётся проходить через то же самое.
Это было самое завораживающее зрелище, которое он когда-либо видел.
Кёрли постепенно отставал. После того как прозвучало несколько предупреждений, в группе осознали, что, заворожённые зрелищем, они невольно замедляют шаг, подстраиваясь под него. А это означало, что Кёрли был совсем рядом с краем.
— Внимание! Предупреждение номер семь! Третье предупреждение, седьмой!
— У меня ногу свело! — хрипло крикнул Кёрли. — Это нечестно, если у тебя судорога в икре!
Теперь он почти поравнялся с Гэррети. Тот видел, как дёргался у Кёрли кадык; сам Кёрли лихорадочно разминал ногу. Гэррети чувствовал, как Кёрли волнами исходит запах паники, похожий на запах спелого, свежесрезанного лимона.
Гэррети начал обходить его, и в этот миг Кёрли выдохнул:
— Слава Богу! Отпускает!
Ему никто не ответил. Гэррети стало немного обидно. Это было подло и неспортивно, но он надеялся, что кто-то всё же сойдёт с дистанции раньше него. Кто-нибудь другой первым получит билет.
На часах Гэррети было пять минут двенадцатого. Прикинув скорость — шесть с половиной километров в час — он предположил, что рекорд побит. Скоро они будут в Лаймстоуне.
Гэррети заметил, как Олсон снова начал разминать колени, по очереди сгибая и разгибая ноги. Из любопытства он повторил это движение. Суставы отозвались отчётливым хрустом; Гэррети сам удивился тому, насколько они уже натружены. Но ноги всё ещё не болели — а это уже было добрым знаком.
Они проходили мимо молоковоза, припаркованного у начала грунтовой дороги. Молочник, сидевший на капоте, добродушно помахал им рукой:
— Вперёд, ребята!
Гэррети внезапно захлестнула ярость. Ему захотелось крикнуть: «Взял бы да поднял свою толстую задницу и пошёл с нами!» Но молочнику было уже далеко не восемнадцать — на деле он выглядел старше тридцати. Он был стариком.
— Ладно, ребята, пять минут перерыва, — неожиданно бросил Олсон, вызвав у группы смех.
Молоковоз скрылся из виду. Вдоль дороги стало всё больше полицейских и зевак; люди сигналили, махали руками, кто-то даже швырнул горсть конфетти. Гэррети начал ощущать себя важной персоной. В конце концов он ведь был «Сыном штата Мэн».
Внезапно Кёрли закричал. Гэррети оглянулся: тот сгорбился, вцепившись в ногу, и продолжал выть. Каким-то чудом он всё ещё двигался вперёд, но очень медленно. Слишком медленно.
И всё стало медленным, невольно подстраиваясь под этот мучительный темп. Солдаты в задней части медленно ползущего вездехода вскинули оружие. Толпа ахнула — так, будто и не знала, что это случится; Идущие ахнули — словно и не ведали; Гэррети ахнул вместе с ними, хотя знал, конечно, знал: всё было очень просто. Кёрли вот-вот получит свой билет.
Щёлкнули предохранители карабинов. Мальчишки разлетелись от номера семь, словно перепела. Внезапно Кёрли остался один на залитой солнцем дороге.
— Это несправедливо! — закричал он. — Просто несправедливо!
Парни вошли в тенистую, усыпанную листьями часть дороги; некоторые из них оглядывались, другие смотрели прямо перед собой — в ужасе от того, что могли увидеть. Гэррети обернулся. Он не мог иначе. Толпа, ещё мгновение назад кричащая и размахивающая руками, вдруг затихла, будто кто-то разом выключил звук.
— Это не...
Грохнуло четыре карабина. Выстрелы были оглушительными; звук шарами для боулинга врезался в холмы и вернулся назад.
«Теперь девяносто девять», — с тошнотой подумал Гэррети. «Девяносто девять бутылок пива на полке... И если одна из них случайно упадёт... О Боже... Боже...»
Стэббинс перешагнул через тело. Нога его скользнула в крови, и следующий шаг оставил на дороге багровый след, как на фотографии в журнале «Официальный детектив». Стэббинс даже не взглянул на то, что осталось от Кёрли; лицо его осталось совершенно бесстрастным.
«Ну ты и ублюдок, Стэббинс, — подумал Гэррети, — сначала ты должен был получить билет, разве не знал?»
Гэррети отвернулся. Дурноты не было, блевать не хотелось.
Женщина, стоявшая рядом с автобусом «Фольксваген», закрыла лицо ладонями. Она издавала странные звуки; Гэррети заметил, что может заглянуть ей прямо под платье и увидеть трусики. Её синие трусики. По непонятной причине он почувствовал возбуждение.
Толстый лысый мужчина пристально смотрел на тело Кёрли, судорожно потирая бородавку у уха. Он облизнул свои крупные губы и продолжал смотреть, не переставая теребить бородавку; он по-прежнему не отрывал взгляд, даже когда Гэррети прошёл мимо него.
Они шли дальше. Гэррети поймал себя на том, что снова идёт с Олсоном, Бейкером и МакВрайсом — группа невольно сбилась в тесную колонну. Все теперь смотрели только вперёд; лица их превратились в безразличные маски. Казалось, эхо карабинных выстрелов всё ещё дрожит в воздухе.
Гэррети не мог перестать думать о кровавом следе, который оставила обувь Стэббинса. Его мучил вопрос: осталась ли кровь на подошве? Он почти обернулся, чтобы проверить, но тут же одёрнул себя — не стоит быть дураком. И всё же мысли крутились вокруг одного: было ли Кёрли больно? Почувствовал ли он удар пуль с газовым наполнителем, или смерть настигла его мгновенно — в одно мгновение он был жив, а в следующее — уже нет?
Но это было больно, само собой. И прежде бывало больно — так, что всё внутри разрывалось от мысли: тебя больше не будет, а вселенная продолжит вращение, такая же невредимая и безразличная.
Ходили слухи, что они преодолели почти четырнадцать с половиной километров, прежде чем Кёрли получил билет. Говорили, Главный в восторге. Гэррети задумался, как вообще кто-то мог знать, что там, чёрт возьми, с этим Главным.
Он внезапно обернулся, пытаясь разглядеть, что делают с телом Кёрли, но они уже миновали очередной поворот. Кёрли исчез из виду.
— Что у тебя в рюкзаке? — внезапно спросил Бейкер у МакВрайса. Он пытался говорить как обычно, но голос дрожал и срывался на высокий хрип.
— Чистая рубашка, — отозвался МакВрайс. — И сырой гамбургер.
— Сырой гамбургер... — Олсон брезгливо поморщился.
— В сыром мясе много легкоусвояемой энергии, — сообщил МакВрайс.
— Ты свихнулся: блевать будешь всю дорогу.
МакВрайс лишь усмехнулся.
Гэррети на мгновение даже пожалел, что не взял с собой сырой гамбургер. Он понятия не имел, насколько это полезно, но вкус сырого мяса ему всегда нравился — это было куда лучше шоколадных батончиков и питательных концентратов. Внезапно он вспомнил о своих печеньях, но после Кёрли аппетита не было. Неужели после всего, что случилось с Кёрли, он и вправду мог размышлять о поедании сырого гамбургера?
Весть о том, что один из Идущих получил свой билет, пронеслась по рядам зрителей, и толпа взорвалась ещё более неистовым ликованием. Аплодисменты трещали, словно лопающийся попкорн.
Гэррети подумал: а не стыдно ли это — быть расстрелянным на глазах у всех? Но потом решил, что когда доходит до такого, тебе уже, должно быть, становится всё равно. Кёрли, по крайней мере, выглядел совершенно безразличным. А вот если вдруг приспичит в туалет... Вот это было бы позорно. Гэррети постарался об этом не думать.
Стрелки на его часах чётко указывали полдень. Перейдя ржавый железный мост над глубоким сухим ущельем, они увидели знак: «ВХОД В ПРЕДЕЛЫ ЛАЙМСТОУН-СИТИ — ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ИДУЩИЕ!»
Несколько парней заорали, Гэррети старался беречь дыхание. Дорога расширилась, Идущие разбрелись по ней, немного расслабившись. В конце концов Кёрли остался позади — где-то в пяти километрах от них.
Гэррети достал печенье и принялся вертеть в руках завёрнутую в фольгу упаковку. На мгновение его накрыла тоска по матери, но он тут же отогнал эту мысль. Он увидит маму и Джен в Фрипорте — ему обещали. Он съел печеньку и стало чуть легче.
— Знаешь что? — спросил МакВрайс.
Гэррети лишь качнул головой. Он сделал глоток из фляги и помахал рукой пожилой паре, сидевшей у дороги с самодельной табличкой «Гэррети».
— Понятия не имею, что я буду делать, когда выиграю, — продолжил МакВрайс. — Мне особо ничего не нужно. В смысле, у меня нет ни больной матери, запертой в четырёх стенах, ни отца с искусственной почкой, ни чего-то в этом роде. У меня даже нет младшего брата, который бы героически боролся с лейкемией.
Он рассмеялся и стянул флягу с плеча.
— Что-то в этом есть, — согласился Гэррети.
— Но ты имеешь в виду, что нет смысла? Но тут так и так никакого смысла нет.
— Да ладно тебе, ты же не всерьёз, — уверенно возразил Гэррети. — Если бы тебе пришлось всё пройти заново...
— Да-да, я бы всё равно так поступил, но...
— Эй! — раздался голос Пирсона, шедшего впереди. Тот указал пальцем вперёд: — Тротуары!
Наконец они вошли в город. Красивые дома, стоявшие на возвышении, окаймляли дорогу зелёными газонами. Эти газоны были усеяны людьми, которые махали руками и приветствовали их. Гэррети показалось, что почти все они сидели. Сидели на земле, на садовых стульях (совсем как те старики на заправке), сидели за столами для пикников. Кто-то даже устроился в качелях или креслах-качалках на верандах. Гэррети почувствовал внезапный приступ злобной зависти.
Машите себе сколько влезет! Чёрт меня подери, если я стану махать в ответ. Совет № 13: береги силы, пока есть возможность.
Но потом он решил, что ведёт себя глупо. Ещё подумают, будто он зазвездился. А Гэррети всё-таки «Сын штата Мэн». Он решил, что будет махать всем людям с плакатами «Гэррети» и всем симпатичным девушкам.
Улицы мелькали одна за другой: Сикамор-стрит, Кларк-авеню, Эксчейндж-стрит, Джунипер-лейн. Прошли мимо продуктового магазина с рекламой пива «Нарагансетт» в витрине и дешёвой лавки, стены которой были сплошь обклеены портретами Главного.
Тротуары были заняты людьми, но неплотно. Гэррети чувствовал разочарование. Он понимал, что основная толпа соберётся дальше по маршруту, но всё равно ощущал горечь — будто на праздник принесли отсыревшие фейерверки. А бедному старине Кёрли и того не досталось.
Джип Главного внезапно вынырнул из переулка, подстроившись под темп основной колонны; авангард всё ещё шёл впереди.
Раздались громкие крики приветствия. Главный кивнул, улыбнулся и помахал людям, а затем плавно развернулся к ребятам и отдал честь. Гэррети почувствовал, как по спине пробежала дрожь. Линзы солнечных очков Главного ярко блеснули в лучах полуденного солнца.
Главный поднёс к губам мегафон:
— Я горжусь вами, ребята! Горжусь!
Сзади раздался тихий, но отчётливый голос:
— Чушь собачья.
Гэррети обернулся, но позади не было почти никого — лишь Стэббинс да горстка мальчишек, заворожённо смотревших на Главного (один из них понял, что отдаёт честь, и смущённо опустил руку). Стэббинс же, казалось, вообще не обратил на Главного внимания.
Джип с ревом рванул вперёд и мгновение спустя скрылся из виду.
В центр Лаймстоуна они добрались около половины первого. Гэррети был разочарован. Город выглядел так, будто в нём всего пара-тройка улиц. Здесь был деловой квартал, три автосалона подержанных машин, «Макдоналдс», «Бургер Кинг», «Пицца Хат» и промышленный парк — вот и весь Лаймстоун.
— Не особо-то он большой, да? — заметил Бейкер.
Олсон хмыкнул.
— Наверное, это хорошее место для жизни, — попытался защитить родные края Гэррети.
— Боже, избавь меня от хороших мест для жизни, — с усмешкой отозвался МакВрайс.
— Ну а что же тогда тебя порадует? — неуверенно спросил Гэррети.
К часу дня Лаймстоун остался позади. Мальчишка в залатанном джинсовом комбинезоне, вызывающе выпятив грудь, шёл рядом с ними добрых полтора километра, а потом сел на обочине и смотрел им вслед.
Дорога становилась всё более холмистой. Гэррети почувствовал, как на теле выступил первый за день настоящий пот; рубашка прилипла к спине. Справа на горизонте сгущались грозовые тучи, но до них было ещё далеко. Спасал лишь лёгкий ветерок.
— Какой следующий крупный город, Гэррети? — спросил МакВрайс.
— Наверное, Карибу, — отозвался тот.
Гэррети думал совсем о другом: не доел ли Стэббинс свой последний бутерброд? Мысли о Стэббинсе застряли в голове навязчивым мотивом — вроде поп-песни, что крутится в голове, пока не начнёт сводить с ума.
Было полвторого. Прошли уже двадцать девять километров.
— Далеко до него?
Гэррети прикинул: каков вообще рекорд пройденного пути с одним выбывшим? Тридцать километров казались ему достойным результатом. Цифра, которой можно гордиться. Я прошёл тридцать километров. Тридцать.
— Я спросил… — терпеливо повторил МакВрайс.
— Километров пятьдесят отсюда.
— Пятьдесят, — вздохнул Пирсон. — Господи.
— Это город покрупнее Лаймстоуна, — Гэррети всё ещё пытался оправдать родные края, и сам не понимал почему. Может, потому что многие из этих парней умрут здесь; а может, и все до единого. За всю историю лишь шесть Долгих прогулок завершились за пределами штата, и только одна — в Массачусетсе. Эксперты сравнивали это с рекордом Хэнка Аарона по хоум-ранам — небывалым достижением, которое вряд ли когда-то будет побито.
Может, и он умрёт здесь. Может, и правда. Но это было другое. Родная земля. Гэррети казалось: Главному это понравится: «Он погиб на родной земле».
Он поднял флягу и понял, что та пуста.
— Фляга! — крикнул он. — Сорок седьмому нужна вода!
Один из солдат спрыгнул с броневика и подал ему полную флягу. Стоило солдату отвернуться, как Гэррети украдкой дотронулся до карабина, висевшего у того за спиной. Он сделал это почти незаметно, но МакВрайс всё увидел.
— Ты зачем это сделал?
Гэррети растерянно улыбнулся:
— Не знаю. Наверное… как будто стучу по дереву.
— Ты милый парень, Рэй, — бросил МакВрайс. Он прибавил шагу, чтобы догнать Олсона, и оставил Гэррети в полном недоумении.
Справа от него прошагал Номер девяносто три — Гэррети даже не знал, как его зовут. Тот смотрел себе под ноги; губы парня беззвучно шевелились, отсчитывая шаги. Его пошатывало.
— Привет, — позвал Гэррети.
Девяносто третий скривился. В его глазах застыла пустота — та самая, что была в глазах Кёрли, когда судорога брала над ним верх. «Он устал, — подумал Гэррети. — Он это понимает и боится». В животе у него вдруг всё сжалось от дурного предчувствия, но через какое-то время спазм прошёл.
Теперь их тени шли рядом с ними. Было без четверти два. Девять утра, прохлада, отдых в теньке на траве — это было словно месяц назад.
Незадолго до двух часов дня поползли новые слухи. Гэррети получал урок из первых рук по механике сплетен: стоит кому-то что-то пронюхать — и новость мгновенно разлетается по всем рядам. Сарафанное радио работало без сбоев. «Похоже, будет дождь. Наверняка ливанёт. Скоро пойдёт дождь». Парень с приёмником твердил, что скоро хлынет как из ведра. Забавно было лишь то, насколько часто слухи подтверждались: стоило дойти вести, что кто-то замедлил шаг или у кого-то начались проблемы — и это всегда оказывалось правдой.
На этот раз поговаривали, что у Девятого, Юинга, пошли волдыри, и его уже дважды предупреждали. Предупреждали многих, это было обычным делом, но про Юинга говорили особенно мрачно: мол, дела у него совсем плохи.
Гэррети передал эту новость Бейкеру, и тот лишь недоуменно вскинул брови.
— Тот чёрный парень? — переспросил Бейкер. — Такой чёрный, что кажется синим?
Гэррети ответил, что не знает, чёрный Юинг или белый.
— Да, чёрный, — подтвердил Пирсон, кивнув на Юинга. Гэррети заметил, как на коже парня блестят крошечные капельки пота. И вдруг с ошеломлением заметил, что Юинг был в кроссовках.
Правило номер три: «ни в коем случае — подчеркиваю, ни в коем случае! — не надевайте кроссовки. Ничто не провоцирует появление волдырей так быстро, как кроссовки во время Долгой прогулки»».
— Он ехал с нами, — добавил Бейкер. — Он из Техаса.
Бейкер прибавил шагу и догнал Юинга. Они говорили довольно долго, а потом Бейкер медленно отстал, не желая навлечь на себя предупреждение. Лицо его было мрачным.
— У него волдыри появились километра через три после старта, — глухо произнес он. — В Лаймстоуне они начали лопаться. Теперь он ступает по собственной сукровице.
Все замерли в тяжёлом молчании. Гэррети снова подумал о Стэббинсе. Тот ведь был в кедах. Может, прямо сейчас Стэббинс мучается от тех же волдырей.
— Предупреждение! Девятый, это предупреждение! Уже третье! — раздался резкий выкрик.
Теперь и солдаты, и Идущие не сводили глаз с Юинга. Он оказался в центре внимания. Спина его футболки, поразительно белая на фоне его тёмной кожи, была в пятнах пота и потемнела прямо посередине. Гэррети видел, как под этой тканью перекатываются мощные мышцы — сила, которой должно было хватить на несколько дней, но Бейкер сообщил: его ноги уже в сукровице. Волдыри. Судороги. И смерть. Гэррети затрясло. Все эти мышцы, все тренировки не смогли предотвратить волдыри и судороги. О чём, чёрт возьми, думал Юинг, когда надевал кроссовки Пи.Эф. Флайерс?
К ним примкнул Баркович. Он тоже уставился на Юинга.
— Волдыри! — он выплюнул это слово с таким омерзением, словно оскорблял мать Юинга. — Чего ещё ждать от этого тупого ниггера? Вот я тебя спрашиваю?
— Отойди, — ровно сказал Бейкер, — или я тебя пну.
— Это против правил, — ухмыльнулся Баркович. — Запомни себе, пинальщик.
Но отошёл и словно унёс с собой небольшое облако яда.
Время перевалило за полтретьего, и тени стали длиннее. Когда Идущие преодолели затяжной подъём, в дымке вдали показались невысокие синеватые горы. Грозовые тучи с запада заметно потемнели; ветер усилился, и от резких порывов, обдававших мокрую от пота кожу, по телу пробегала дрожь.
У пикапа «Форд» с прицепом-фургоном столпилась группа мужчин. Они орали им вслед, словно безумные — пьяные и раззадоренные. Все помахали им в ответ, даже Юинг. Это были первые зрители, которых они встретили после того мальчишки в залатанном комбинезоне.
Гэррети, не читая этикетки, выдавил из тюбика порцию концентрата и проглотил. На вкус — что-то отдалённо напоминающее свинину. В мыслях всплыл гамбургер МакВрайса. Затем — огромный шоколадный торт с вишней. Потом — блинчики... Ему вдруг до безумия захотелось холодного блинчика с яблочным джемом. Мама такие всегда готовила перед тем, как они с отцом уходили на охоту в ноябре.
Десять минут спустя в Юинге проделали дыру.
Он оказался в окружении группы парней, когда в последний раз не смог удержать темп. Возможно, он надеялся, что они его защитят. Но солдаты сработали профессионально: оттеснили остальных и вытащили Юинга на обочину. Юинг пытался сопротивляться, но сил уже не было. Пока один заламывал ему руки за спиной, второй приставил карабин к голове и спустил курок. Нога Юинга судорожно дёрнулась.
— У него кровь такого же цвета, как и у всех, — внезапно произнёс МакВрайс.
В мёртвой тишине, воцарившейся после единственного выстрела, его голос прозвучал пугающе громко. Кадык его дёрнулся, в горле что-то сухо щёлкнуло.
Теперь не стало уже двоих. Шансы оставшихся призрачно возросли. Среди Идущих зашептались, и Гэррети снова задался вопросом: что они делали с телами?
«Да что ж ты, чёрт возьми, так много думаешь!» — рявкнул он сам на себя.
И понял, что устал.