«Бежал по дорожке,

Дорожка петляла.

Ударил я палец

И кровь побежала.

Все здесь?»

Каким-то образом они дотянули до девяти утра. Рэй Гэррети задрал флягу над головой, запрокинувшись назад до хруста в шее. Воздух только-только прогрелся настолько, чтобы пар от дыхания был не виден; ледяная вода хоть немного прогоняла непрестанную дремоту.

Он оглядел своих спутников. У МакВрайса появилась густая щетина, напоминавшая бороду — такая же чёрная, как и его волосы. Колли Паркер выглядел осунувшимся, но при этом — крепче прежнего. Бейкер, казалось, становился бесплотным. Жар у Скрамма спал, зато появился глубокий постоянный кашель. Этот громоподобный кашель напомнил Гэррети о том, как давным-давно он сам болел воспалением лёгких. Тогда ему было пять лет.

Ночь прошла под череду странных названий на светоотражающих указателях над головой: Визи, Бангор, Хермон, Джампден, Уинтерпорт. Солдаты убили только двоих, и Гэррети начал склоняться к тому, что теория крекеров Паркера верна.

День снова разгорался. Небольшие группы-убежища объединялись; Идущие шутили по поводу бород, и никто — насчёт ног... ни слова о ногах. Гэррети чувствовал, что этой ночью на правой пятке лопнуло несколько небольших пузырей, но мягкие, впитывающие влагу носки пока что защищали открытые ранки. В данный момент они проходили мимо дорожного знака: «ОГАСТА — 77 км/ ПОРТЛЕНД — 188 км»

— Это дальше, чем ты говорил, — укоряюще сказал Пирсон. Он выглядел жутко изнурённым; волосы безжизненно свисали по бокам.

— Я же не ходячая дорожная карта, — ответил Гэррети.

— Всё-таки... это твой штат.

— И что с того?

— Ага, я так и думал, — в усталом голосе Пирсона не было и тени злобы. — Парень, я бы на такое не согласился даже через сотни тысяч лет.

— Прожить тебе придётся долго.

— Ну да, — голос Пирсона упал. — Я тут крепко подумал и решил: когда я слишком устану и не смогу идти, я извернусь и нырну в толпу. Они не решатся стрелять. Может, мне удастся уйти.

— Тебя отбросят назад, как на батуте, — сказал Гэррети. — Они вытолкнут тебя обратно на дорогу, потому что захотят увидеть, как тебе пустят кровь. Помнишь Перси?

— Перси не догадался. Он пытался уйти в лес. Его убили как собаку, вот и всё.

Он с любопытством посмотрел на Гэррети: — А ты устал, Рэй?

— Чёрт, нет, — Гэррети картинно взмахнул тощими руками, изображая полёт. — Я же на автопилоте, разве не видно?

— Я совсем расклеился, — Пирсон облизал губы. — Мне даже думать нормально трудно. А в ногах — будто гарпун вогнали, прямо до самых...

Сзади подошёл МакВрайс.

— Скрамм умирает, — резко бросил он.

— Что? — вырвалось у Пирсона и Гэррети одновременно.

— У него воспаление лёгких, — добавил МакВрайс.

Гэррети кивнул: — Я этого и боялся.

— Его хрипы слышны за полтора метра. Будто через него гонят Гольфстрим. И температура снова поднялась — сейчас он просто горит.

— Бедный раздолбай, — сказал Пирсон. В его голосе промелькнуло неосознанное, но совершенно очевидное облегчение. — Мне кажется, он ведь мог нас всех обойти. А ещё он женат... Что теперь будет делать его жена?

— А что она может поделать? — спросил Гэррети.

Они шли довольно близко к толпе, не обращая внимания на тянущиеся к ним руки; дистанцию они вычислили после того, как кто-то пару раз коснулся их кончиками пальцев. Какой-то малыш хныкал, что хочет домой.

— Я уже поговорил со всеми, — сообщил МакВрайс. — Ну, почти со всеми. Думаю, победитель должен что-то сделать для неё.

— Например? — поинтересовался Гэррети.

— Пусть это будет между тем, кто выиграет, и женой Скрамма. А если ублюдок не сдержит слова, мы все вернёмся и не дадим ему покоя.

— Окей, — сказал Пирсон. — Чего терять? Рэй?

— Всё так. Конечно. А ты говорил с Гэри Барковичем?

— С этим пидором? Да он и матери своей искусственного дыхания не сделает, если она захлебнётся.

— Я с ним поговорю, — сказал Гэррети.

— Ничего у тебя не выйдет.

— Ну я попробую.

— Рэй, а почему бы тебе заодно и со Стэббинсом не потолковать? Похоже, ты единственный, с кем он разговаривает.

Гэррети фыркнул: — Я даже заранее могу сказать, что он ответит.

— Он скажет «нет»?

— Он спросит: «Зачем?» И когда он это спросит, я не смогу сообразить, что ему ответить.

— Тогда не связывайся с ним.

— Надо. — Гэррети направился к маленькой сгорбленной фигурке Барковича. — Он единственный парень, который до сих пор уверен, что выиграет.

Баркович дремал. Приоткрытые глаза и редкий персиковый пушок на желтовато-коричневых щеках делали его похожим на обиженного и крайне затрёпанного плюшевого мишку. Свою шляпу он потерял или выбросил.

— Баркович.

Тот мгновенно проснулся.

— Чётакое? Ктотам? Гэррети?

— Я. Слушай, Скрамм умирает.

— Кто? А, ну да. Мистер «мозги как у бобра» сходит с дистанции. Тем лучше для него.

— У него воспаление лёгких. Он может не дотянуть даже до полудня.

Баркович неспешно оглядел Гэррети своими яркими чёрными глазами, похожими на пуговицы от ботинок. Да уж, этим утром он определённо выглядел как детский плюшевый мишка с деструктивными наклонностями.

— Посмотри на себя, Гэррети, с твоим серьёзным лицом. Что у тебя на уме?

— Ну, если ты не в курсе, он женат, и...

Глаза Барковича расширились настолько, что возник риск их выпадения.

— Женат? ЖЕНАТ? ТЫ УТВЕРЖДАЕШЬ, ЧТО ЭТОТ ТУПИЦА...

— Заткнись, мудила! Он может тебя услышать!

— Да мне похую! Он полоумный! — Разгневанный Баркович обернулся к Скрамму: — ЧТО ТЫ ТВОРИШЬ, УБОГИЙ? ЭТО ЖЕ НЕ В КАРТИШКИ ИГРАТЬ!

Он орал что есть мочи. Затуманенный взгляд Скрамма поймал Барковича, и он вяло помахал ему рукой — без сомнения приняв его за одного из зрителей. Эйбрахам, шедший рядом со Скраммом, показал Барковичу средний палец. Тот ответил тем же и повернулся к Гэррети. Внезапно он ухмыльнулся.

— Ах ты, Господи! — сказал Баркович. — Гэррети, на твоей глупой провинциальной физиономии всё написано аршинными буквами. Шляпа пущена по кругу — сборы в пользу жены умирающего? Разве не прелестно?

— Ты не в счёт, ага? — сухо подвел итог Гэррети. — Лады.

Он начал отходить. У Барковича задрожали уголки губ, растянутых в улыбке.

— Подожди-ка, подожди. Я же не сказал «нет», а? Ты слышал, чтобы я говорил «нет»?

— Не слышал.

— Конечно, я ведь этого не делал... — Улыбка Барковича вновь расцвела на лице, но теперь в ней сквозило и отчаяние. Наглость куда-то исчезла. — Слушай, я начал с того, что доставил вам неприятности. Я не хотел. Блин, узнай ты меня получше, ты бы понял: я не такой уж плохой парень. Просто вечно у меня всё наперекосяк, и дома никогда особо друзей не было. В школе, я имею в виду. Господи, ума не приложу, почему. Если узнать меня поближе — я ведь неплохой парень, не хуже других. Но ты пойми: у меня всегда с самого начала всё идёт наперекосяк. Я к тому, что в такой передряге полезно иметь пару друзей. В одиночку-то никак, верно? Господи Иисусе, Гэррети, сам подумай. Этот Рэнк... Он первым начал, Гэррети. Хотел мне жопу порвать. Всегда находятся парни, желающие мне жопу порвать. Еще в школе приходилось отбиваться от тех, кто собирался мою задницу разорвать. Вот и с Рэнком так же. Я ведь даже не собирался его убивать, даже в мысли не допускал. То есть я к тому — это не моя вина. Вы застали только финал, а не то, как он... рвал мне жопу, понимаешь?

Баркович умолк.

— Ну-у, может и так, — отозвался Гэррети, чувствуя себя лицемером. Для самого себя Баркович мог переписывать историю сколько угодно, но Гэррети слишком хорошо помнил тот случай. — Как бы там ни было, что будешь делать? Ты участвуешь в договоре?

— Конечно, конечно, — рука Барковича судорожно сжималась на рукаве Гэррети, натягивая ткань, словно шнур экстренного торможения в автобусе. — Я обеспечу её всем необходимым, она будет жить как сыр в масле до конца своих дней. Я просто хотел сказать... чтобы ты понял... человеку нужны друзья... нужна компания, понимаешь? Кому охота умирать проклятым? Если уж суждено помирать, так я на это смотрю... Я... Я...

— Точно, конечно, — Гэррети начал отступать. Он чувствовал себя трусом и одновременно ощущал прежнюю ненависть к Барковичу вперемешку с жалостью. — Спасибо большое.

Намёк на человечность со стороны Барковича испугал его. Сам не понимал, почему.

Поначалу Гэррети слишком резко снизил скорость и получил предупреждение, поэтому следующие десять минут у него ушли на то, чтобы всё-таки добраться до Стэббинса, шагающего в одиночестве.

— Рэй Гэррети, — поприветствовал его Стэббинс. — Счастливого тебе третьего мая, Рэй.

Гэррети кивнул с признательностью: — И тебе того же.

— Я тут пальцы на ногах пересчитывал, — охотно поделился Стэббинс. — Прекрасная компания: их количество всегда неизменно. О чём задумался?

Гэррети пришлось во второй раз объяснять ситуацию со Скраммом и его женой. На полуслове какой-то парень получил билет (спину его затрёпанной джинсовой куртки украшала набитая по трафарету надпись «АНГЕЛЫ АДА НА КОЛЕСАХ»), что сразу сделало историю безликой и банальной. Закончив, он в напряжении стал ждать, когда Стэббинс начнёт анализировать эту идею.

— Почему нет? — дружелюбно отозвался Стэббинс. Он посмотрел на Гэррети и улыбнулся. Тот отметил, что даже на Стэббинсе усталость уже оставила свой отпечаток.

— Ты говоришь так, будто тебе нечего терять.

— Так и есть, — весело откликнулся Стэббинс. — Нам всем действительно нечего терять. Поэтому и отдавать гораздо легче.

Гэррети уныло покосился на него. Слишком уж правдиво звучали его слова, совсем умаляя их благородный жест по отношению к Скрамму.

— Не пойми меня неправильно, Гэррети, старый кореш. Я, может, и чудак, но точно не злодей. Если бы я, сдержав обещание, быстрее убил Скрамма, я бы так и сделал. Но не могу. Не скажу наверняка, но готов поспорить: во время каждой Прогулки находится какой-нибудь бедный сукин сын вроде Скрамма, и люди проявляют великодушие... как сейчас, Гэррети. Более того, я уверен — так случается именно на этом этапе Прогулки, когда старые понятия реальности и человечности тают. В старину, до Перемен и Взводов, когда ещё существовали миллионеры, они создавали фонды, строили библиотеки и прочее благотворительное дерьмо. Гэррети, каждый хочет защититься от бренности. Некоторые видят продолжение себя в детях. Но никто из этих несчастных заблудших... — Стэббинс взмахнул тонкой рукой, указывая на других Идущих, и засмеялся; грустно засмеялся, как показалось Гэррети. — Никто не сможет оставить после себя даже незаконнорожденного.

Он подмигнул Гэррети: — Я тебя шокировал?

— Я... нет, наверное.

— Ты и твой друг МакВрайс выделяетесь на фоне этой пёстрой шайки. Не понимаю, как вы в это влипли. Готов поспорить, причины есть, просто они куда глубже, чем ты думаешь. Вчера, на ночь глядя, ты воспринял всерьёз то, что я говорил об Олсоне?

— Кажется, да, — медленно ответил Гэррети.

Стэббинс радостно захохотел:

— Ну ты даёшь, Рэй! У Олсона не было никаких тайн.

— А мне кажется, этой ночью ты вовсе не шутил.

— Вот именно, пошутил.

Гэррети тонко улыбнулся:

— Знаешь, что я думаю? Думаю, вчера тебя осенило, а сегодня ты решил от этого отречься. Может, тебя это испугало?

Глаза Стэббинса стали серыми.

— Гэррети, пусть будет по-твоему. Это твои поминки. Но чтобы тебе не упорхнуть? Обещание ты получил.

— Хочешь сжульничать. Может, в этом и есть твоя проблема? Тебе нравится думать, что игра подтасована. А вдруг всё честно? Тебя это пугает, Стэббинс?

— Исчезни.

— Ну согласись...

— Я ни с чем не соглашусь, кроме того, что ты глупец от рождения. Топай вперёд и убеждай себя, что участвуешь в честной игре. — На щеках Стэббинса проступил легкий румянец. — Любая игра кажется честной, если всех обманывают одновременно.

— Ты весь взмок, — сказал Гэррети, но теперь в его голосе уже не было прежней уверенности.

Стэббинс едва заметно улыбнулся и снова уставился себе под ноги.

Они поднимались из длинной ковшеобразной впадины, и Гэррети чувствовал, как потеет, торопливо шагая вперёд к МакВрайсу, Пирсону, Эйбрахаму, Бейкеру и Скрамму. Точнее — к Скрамму и тем, кто обступил его, словно встревоженные секунданты нокаутированного бойца.

— Как он? — спросил Гэррети.

— Почему ты спрашиваешь их? — возмутился Скрамм. Его прежний хриплый голос сорвался на свистящий шёпот. Жар спал, лицо казалось мертвенно-бледным и восковым.

— Ладно, тебя спрашиваю.

— Ох, неплохо, — ответил Скрамм и закашлялся. Булькающий, скрежещущий звук доносился словно из-под воды. — Ребята, то, что вы делаете для Кэти, — это здорово. Мужчина должен сам заботиться о своей семье... Да уж, мне не так хорошо сейчас, чтобы упираться рогом. Неподходящее время.

— Поменьше болтай, — посоветовал Пирсон. — Так ты себя изматываешь.

— Ну и что? Сейчас или попозже — какая разница? — Скрамм замолчал, глядя на них, а затем неторопливо покачал головой. — Как же я так заболел? Я шёл хорошо, правда. Был фаворитом. Даже когда устаю, мне нравится идти. Смотреть на людей, вдыхать воздух... Почему? Это Бог? Это Бог со мной сделал?

— Не знаю, — отозвался Эйбрахам.

Гэррети почувствовал, что снова поддаётся чарам близости смерти, и это вызвало у него отвращение. Он попытался отогнать это чувство. Это было нечестно. По крайней мере, по отношению к другу.

— Сколько времени? — внезапно спросил Скрамм, и Гэррети с суеверным страхом вспомнил об Олсоне.

— Десять минут одиннадцатого, — ответил Бейкер.

— И около двухсот миль позади[30], — добавил МакВрайс.

— Ноги у меня так и не устали, — сообщил Скрамм. — Б этом что-то есдь.

На обочине воодушевлённо надрывался какой-то малыш. Его восторженный визг легко прорезал низкий гул толпы:

— Эй, мам! Глянь на того здоровяка! Мам, ну и лось! Эй, мам! Смотри!

Взгляд Гэррети мазнул по толпе, выцепив мальчишку в первом ряду зрителей. Тот был одет в футболку с изображением робота Рэнди; озирался по сторонам, доедая остатки бутерброда с джемом.

Скрамм помахал пацану:

— Дети — славные. Ага. Надеюсь, у Кэти будет пацан. Мы оба хотим мальчика. Девочка — тоже здорово, но, знаете, ребята... пацан носит твое имя и продолжает род. Хотя, Скрамм — не такая уж громкая фамилия.

Он засмеялся, а Гэррети подумал о том, что Стэббинс рассказывал про защиту от бренности.

Румяный Идущий в облегающем голубом свитере пристроился к их компании, чтобы передать слухи. У Майка — одного из тех крепких парней, что шли впереди всех, — внезапно свело живот.

Скрамм прижал руку ко лбу. Грудь его тяжело вздымалась и опадала после изнурительного кашля, который он кое-как одолел.

— Эти парни из нашего лесного угла, — сказал он. — Мы б кодлой приехали, кабы я знал. Они из Хопи.

— Ага, — отозвался Пирсон, — ты нам говорил.

Скрамм удивился: — Я говорил? Ладно, неважно. Похоже, при таком раскладе в путешествие я отправлюсь не один. Хотел бы я знать...

По лицу Скрамма было видно, что он принял решение. Он начал ускоряться и вдруг, помедлив мгновение, обернулся. Теперь он выглядел умиротворённым — навсегда. Гэррети смотрел на него, невольно заворожённый.

— Наверное, больше мне вас не увидать, пацаны, — в голосе Скрамма звучало лишь чувство собственного достоинства. — Прощайте.

МакВрайс был первым, кто смог ответить:

— Пока, чувак, — хрипло сказал он. — Доброго пути.

— Ага, счастливо, — сказал Пирсон, пряча глаза.

Эйбрахам хотел что-то сказать, да не смог. Так и отвернулся — бледный, со скривившимся ртом.

— Не парься, — торжественно напутствовал Бейкер.

— Прощай, — сказал Гэррети онемевшими губами. — Доброй дороги, хорошего отдыха.

— Хорошего отдыха? — слегка улыбнулся Скрамм. — Может, настоящая Прогулка только начинается.

Он ускорил шаг и догнал Майка и Джо в потёртых кожаных куртках, по-прежнему невозмутимых. Майк не позволил спазмам взять верх. Шёл, крепко прижимая руки к низу живота. Его скорость не изменилась.

Скрамм заговорил с ними. Оставшиеся позади наблюдали. Казалось, троица совещается слишком долго.

— Какого хера теперь-то случилось? — испуганно прошептал Пирсон себе под нос.

Внезапно переговоры закончились. Скрамм немного опередил Джо и Майка. Даже находясь поодаль, Гэррети слышал раздирающий его кашель. Солдаты настороженно наблюдали за троицей. Джо положил руку на плечо брата и крепко сжал её. Они посмотрели друг на друга. Гэррети так и не смог прочесть эмоций на их бронзовых лицах. Затем Майк прибавил шагу и нагнал Скрамма.

Мгновение спустя Майк и Скрамм неожиданно развернулись и пошли в сторону толпы — та, учуяв исходящий от них резкий запах обречённости, завизжала и расступилась, словно перед чумными.

Гэррети посмотрел на Пирсона: тот плотно сжимал губы.

Оба парня получили предупреждение и, достигнув ограждений на обочине, чётко развернулись лицом к приближающемуся вездеходу. Оба одновременно выставили средние пальцы.

— Трахал я твою мамашу — она была что надо! — заорал Скрамм.

Майк произнёс что-то на своём языке.

Идущие взорвались воплем поддержки, и Гэррети почувствовал, как веки увлажнились от слёз. Толпа безмолвствовала. Пространство вокруг Скрамма и Майка было совершенно пустым. Получив второе предупреждение, они синхронно уселись по-турецки и завели спокойную беседу. «И это было чертовски странно, — подумал Гэррети, когда они прошли мимо, — потому что Скрамм и Майк, казалось, говорили на разных языках».

Он не стал оборачиваться. Никто из них не обернулся, даже когда всё было кончено.

— Кто бы ни выиграл, пусть лучше он сдержит слово, — неожиданно произнёс МакВрайс. — Лучше пусть сдержит.

Ему никто не ответил.