«Вперёд, засранцы! Вы что, собрались жить вечно?!»

Они подошли к Олдтауну около полуночи. Пересекли две боковые дороги, сходящиеся во Вторую магистраль, и затем попали в центр города.

Для Рэя Гэррети весь переход слился в смазанный, дремотно-туманный кошмар. Приветствия множились и становились всё громче, пока шум не вышел за любые мыслимые пределы. Ночь превратилась в ослепительный день: ни одной тени — яркие дуговые натриевые лампы заливали всё странным оранжевым светом. В таком освещении даже самая дружелюбная физиономия превращалась в нечто, вышедшее из склепа. Конфетти, газеты, клочки разорванных телефонных справочников, бесконечные ленты туалетной бумаги — всё это, выброшенное из окон второго-третьего этажей, парило в воздухе и сыпалось вниз. Точь-в-точь «серпантинный марш» низшей бейсбольной лиги Нью-Йорка.

В Олдтауне не умер ни один. В утренней мгле они шли вдоль реки Стилуотер; толпа немного поредела, а оранжевые дуговые лампы померкли. Наступило третье мая. Застарелая вонь бумагоделательной фабрики разве что с ног не валила: едкие запахи химикатов, древесного дыма, загрязнённой реки и рака желудка, который не заставит себя ждать. Конусовидные кучи опилок по высоте превосходили здания в центре города. Нагромождения целлюлозной древесины высились до неба монолитами. Гэррети дремал, когда его зыбкие сны об утешении, освобождении и, судя по всему, грядущей вечности были прерваны тычками под рёбра. Это оказался МакВрайс.

— Шотакоэ?

— Мы подходим к магистрали, — сообщил взволнованный МакВрайс. — Ходят слухи: на въезде они выставят целую кучу сукиных детей из почетного караула. Будет салют из четырёхсот стволов!

— Четыреста всадников въехали в долину смерти, — пробормотал Гэррети, смахивая с глаз сонную пелену. — Я сегодня слышал слишком много салютов из трёх стволов. Неинтересно. Дай поспать.

— Дело не в этом. После того как они закончат, салют дадим мы.

— Мы?

— Ага. Сорок шесть пацанов «попердят» губами.

Гэррети слегка ухмыльнулся. Губы изгибались неуверенно и с трудом.

— В самом деле?

— Точно. Ну... протрубят только сорок из нас. Некоторые ребята уже слишком вымотаны.

Гэррети на мгновение представил Олсона, «Летучего Голландца» в человеческом обличии.

— Я тоже участвую.

— Тогда подбирайся к нам поближе.

Гэррети несколько взбодрился. Вместе с МакВрайсом они подошли к группе — Пирсон, Эйбрахам, Бейкер и Скрамм. Два парня в коже всё ещё были впереди, но теперь расстояние до них сократилось.

— Баркович тоже в деле? — спросил Гэррети.

— Он думает, что это лучшая идея со времён изобретения платного туалета, — фыркнул МакВрайс.

Гэррети чуть съежился, пытаясь отогреться, и невесело хмыкнул:

— Готов поспорить, он из кожи вон вылезет, чтобы издать самый мерзкий звук.

Теперь они шли параллельно главной магистрали. Справа Гэррети видел крутой откос и над головой — расплывчатое сияние новых натриевых дуг, на этот раз костяного белого цвета. Прямо впереди, метрах в восьмистах, уходил вверх пандус.

— Вот и мы, — сказал МакВрайс.

— Кэти! — заорал Скрамм, заставив Гэррети дёрнуться от неожиданности. — Кэти, я пока не сдался!

Он повернулся и посмотрел на Гэррети пустыми, лихорадочно блестящими глазами. Ни следа узнавания. Щёки горят, губы покрыты бляшками нарывов.

— Скрамм не очень, — сконфуженно объяснил Бейкер, будто сам был к этому причастен. — Мы всё это время давали ему воду и поливали на голову. Но теперь его фляжка почти пуста, а если он хочет новую, то должен сам об этом кричать. Такие правила.

— Скрамм, — позвал Гэррети.

— Кто здесь? — Скрамм дико завращал глазами в глазницах.

— Я. Гэррети.

— Ох. Ты Кэти видел?

— Нет, — Гэррети почувствовал неловкость. — Я...

— Понеслась, — сказал МакВрайс.

Приветственные вопли толпы снова усилились; из темноты выплыл призрачно-зелёный знак: «МЕЖШТАТНАЯ АВТОМАГИСТРАЛЬ 95. ОГАСТА, ПОРТЛЕНД, ПОРТСМУТ — НА ЮГ».

— Это мы, — прошептал Эйбрахам. — Боже, помоги нам... и всем идущим на юг.

Настил колебался у них под ногами. Они миновали первое пятно света, отбрасываемое дуговыми светильниками над головой. Новое покрытие было куда приятнее для ног, и Гэррети ощутил уже привычный всплеск возбуждения.

Солдаты почётного караула стояли на возвышении, отдельно от толпы. Они замерли в молчании, держа винтовки на караул. Их парадная форма выглядела великолепно; на их фоне Взвод сопровождения на запылённом вездеходе казался совсем уж жалким.

Казалось, Идущие поднимаются в безмятежное небо из огромного, неумолчного моря шума. Тишину нарушали лишь звуки шагов и частое дыхание. Дорога тянулась бесконечно; по краям настила застыли солдаты в красных мундирах, отдающие честь.

Откуда-то из темноты донёсся усиленный динамиками голос Главного:

— Заря-жай!

Оружие шлёпнуло о плоть.

— К салюту — готовсь!

Приклады к плечам, стволы в небо — словно стальная арка над головами. Идущие инстинктивно сбились в кучу. У них, как и у собак Павлова, был свой рефлекс: грохот означает смерть.

— Пли!

Залп из четырёхсот стволов в ночи — потрясающий, оглушительный звук. Гэррети с трудом подавил желание закрыть голову руками.

— Пли!

Снова резкая вонь пороховой гари, тяжёлая от кордита[28]. В какой же книге стреляли из ружей над водой, чтобы тело утопленника всплыло на поверхность?[29]

— Моя голова, — простонал Скрамм. — Господи Иисусе, как болит голова.

— Пли!

Ружья грохнули в третий и последний раз.

В этот момент МакВрайс повернулся и пошёл спиной вперёд. Лицо его покраснело от натуги, прежде чем он закричал.

— Заряжай!

Сорок языков прижались к сжатым губам.

— К салюту готовсь!

Гэррети наполнил лёгкие воздухом и задержал дыхание.

— Пли!

На самом деле получилось паршиво. Жалкое подобие вызова — ничтожный звук в необъятной темноте. Повторять не стали. Деревянные физиономии солдат в красных мундирах не дрогнули, но в то же время будто выразили лёгкий упрёк.

— А, гребись оно, — сказал МакВрайс. Развернулся и потопал дальше с опущенной головой.

Подъём закончился — они вышли на автостраду. Мелькнул джип Главного, быстро мчащийся на юг; холодный свет флюоресцентных ламп бликанул на зеркальных солнцезащитных очках, и снова их окружила толпа. Теперь люди стояли к ним не так близко — шоссе было четырёхполосным. Пяти, если считать заросшую травой полосу посередине.

Гэррети вскоре свернул на разделительную полосу и пошёл по коротко подстриженной траве, ощущая, как влага просачивается сквозь его разбитую обувь и оседает на лодыжках. Кто-то получил предупреждение.

Магистраль тянулась, сколько хватало глаз — плоская и однообразная. Она напоминала бетонный туннель с зелёной вставкой. Всё это окаймляли полосы света от закреплённых наверху дуговых ламп. Тени Идущих стали резкими, контрастными и длинными, словно они шли под летней луной.

Гэррети запрокинул фляжку, глотнул как следует, завинтил крышку и опять начал подремывать. Сто тридцать, может, сто тридцать пять километров до Огасты. Прикосновение травы так успокаивает...

Он споткнулся, чуть не упал и резко проснулся. Какой-то дурак посадил сосны на разделительной полосе. Он знал, что это дерево штата, но разве это не перебор? Как они могли ожидать, что ты пойдёшь по траве, когда там были...

Конечно, они этого не ожидали.

Гэррети вернулся к левой стороне магистрали, туда, где шла основная масса. Возле выезда на Ороно грохотали ещё два вездехода — сорок шесть оставшихся Идущих контролировали со всех сторон. Никто не ожидал, что ты пойдёшь по траве. Вот тебе очередной розыгрыш, Гэррети, старый ты клоун. Ничего опасного для жизни, просто ещё одно маленькое разочарование. Действительно, банально. Просто... не смей ничего хотеть и ни на что не рассчитывай. Двери закрываются. Закрываются, одна за другой.

— Они отвалятся этой ночью, — сказал он. — Свалятся ночью, как клопы со стенки.

— Я бы на это не рассчитывал, — отозвался Колли Паркер. Теперь, наконец, и его голос выдавал измождение и подавленность.

— Почему бы нет?

— Это всё равно что просеивать пачку крекеров через сито, Гэррети. Крошки провалятся очень быстро. Следом за ними размелются мелкие куски и тоже провалятся. Но крупные крекеры... — Паркер улыбнулся, сверкнув в темноте полумесяцем смоченных слюной зубов. — Целые крекеры долго не развалятся на кусочки.

— Но ведь так долго надо идти... всё ещё...

— Я всё ещё хочу жить, — резко оборвал Паркер. — Так что давай, заканчивай с этим дерьмом, Гэррети. Вы с этим твоим МакВрайсом можете идти по дороге и нести чушь всему миру и друг другу — дело ваше; пусть это и фальшивая чепуха, зато помогает скоротать время. Только не вздумай меня лечить. В конечном счёте ты всё ещё хочешь жить. Того же хотят и остальные. Они умирают медленно. Умирают по кусочку за раз. Я могу это понять, но сейчас у меня такое чувство, что я пройду весь путь до Нового Орлеана, прежде чем упаду на колени перед теми мокрыми концами в потешном тарантасе.

— Честно? — Он почувствовал, как его захлестнула волна безысходности. — Правда?

— Ага, честно. Успокойся, Гэррети. Нам ещё долго шагать. — Он зашагал прочь к парням в коже, Майку и Джо, которые шли чуть впереди. Голова Гэррети опустилась, и он снова задремал.

Его сознание начало отрываться от тела, словно огромная слепая камера с неэкспонированной плёнкой, делающая снимки всего и вся — свободно, безболезненно, плавно. Он подумал об отце, уходящем широкими шагами в зелёных резиновых сапогах. Подумал о Джимми Оуэнсе: он ударил Джимми стволом своего пневматического ружья, и да, сделал это нарочно, потому что это была идея Джимми — снимать одежду и прикасаться друг к другу; это была идея Джимми, это была идея Джимми. Ружьё, описывающее сверкающую дугу, сверкающую целеустремлённую дугу... брызги крови («Ой Джим прости ох божтымой тебе нужен пластырь») на подбородке Джимми; он помог Джимми добраться домой, Джимми верещал... верещал...

Гэррети вскинул голову — наполовину оцепенев и покрывшись лёгкой испариной, несмотря на ночную прохладу. Кто-то визжал. Карабины нацелились на невысокую плотную фигуру. Похоже на Барковича. Выстрелы прогремели одновременно, и невысокую плотную фигуру швырнуло через две полосы, как мягкий мешок из прачечной. Это был не Баркович — кто-то ещё, с прыщавым круглым лицом. Выражение этого лица показалось Гэррети спокойным и умиротворённым.

Он поймал себя на мысли, не является ли смерть лучшим выходом и поспешно попытался переключиться. Но разве это не правда? Неумолимая мысль. К концу пути боль в ногах удвоится, а то и утроится, хотя уже сейчас она кажется невыносимой. Но боль — ещё не самое худшее. Смерть, постоянная смерть; трупная вонь, застрявшая у него в ноздрях.

Фоном для размышлений служили непрерывные приветственные крики толпы. Эти звуки убаюкивали. Снова накатила дрема, и на этот раз ему явилась Джейн. На какое-то время он и вовсе о ней забыл. В некотором смысле — мыслил он бессвязно — лучше дремать, чем спать. Боль в ногах и ступнях казалась чужой; от неё можно было отрешиться и, приложив совсем немного усилий, взять под контроль свои мысли. Заставлять их работать на себя.

Не спеша Гэррети начал воссоздавать мысленный образ Джейн. Маленькие ступни. Сильные, но безупречно женственные ноги: небольшие икры, переходящие в полные, греховные, крестьянские бёдра. Узкая талия, крупная и высокая грудь. Интеллигентный, скругленный абрис лица. Длинные светлые волосы. С чего-то он решил, что такие волосы бывают у шлюх. Однажды это случайно вырвалось у него. Гэррети ожидал, что Джейн разозлится, но никакой реакции не последовало. Ему даже показалось, что она втайне польщена...

Резко напомнили о себе кишки; до этого в них ощущались лишь тягучие и вялые сокращения. Гэррети пришлось стиснуть зубы, чтобы поддерживать заданный темп, пока всё не пройдёт. Светящийся циферблат часов показывал без малого час ночи.

Господи, не заставляй меня садиться срать перед таким количеством народа. Господи, пожалуйста. Я отдам Тебе половину всего, что бы я ни выиграл, только ниспошли мне запор. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожал...

Кишки сжались снова — мощно и довольно болезненно, косвенно подтверждая, что в целом Гэррети был здоров, несмотря на нагрузки. Усилием воли он заставил себя идти до тех пор, пока очередной ряд ламп с их безжалостным светом не остался позади. Он судорожно расстегнул ремень, помедлил, затем, сморщившись, одной рукой прикрыл пах, а другой резко стянул вниз брюки вместе с трусами. Присел. В коленях что-то щёлкнуло — будто два маленьких взрыва. Мускулы бёдер и икр протестующе взвыли, пытаясь завязаться узлом от того, что их так резко привели в новое положение.

— Предупреждение! Предупреждение, 47!

— Джон! Эй, Джонни, глянь на бедного ублюдка. Во-о-он там!

Из окружающей темноты тычут пальцами — наполовину видимые, наполовину воображаемые. Заполыхали фотовспышки, и Гэррети в отчаянии отвернулся. Ничего не может быть херовей этого. Ничего.

Он чуть не упал на спину, но сумел упереться одной рукой в асфальт.

Пронзительный девчачий визг:

— Я вижу! Я вижу его штуковину!

Мимо прошёл Бейкер, даже не покосившись.

В какой-то чудовищный момент ему показалось, что всё это напрасно — ложная тревога, но, к счастью, он ошибался. Всё прошло как надо. А потом, с хриплым, почти рыдающим стоном, он вскочил на ноги и, спотыкаясь в полушаге-полубеге и подтягивая штаны повыше, оставил часть себя позади — исходящую паром, пожираемую взглядами толпы... В бутылку её! На каминную полку! Дерьмо человека, чья жизнь оборвалась прямо на разделительной полосе. Вот оно, Бетти, я же говорил, что у нас в игровой комнате есть кое-что особенное... чуть выше, над музыкальным центром. Его застрелили через двадцать минут...

Он догнал МакВрайса и пошёл рядом, тяжело опустив голову.

— Приспичило? — спросил МакВрайс. В его голосе слышалось неподдельное восхищение.

— Конкретно приспичило, — ответил Гэррети. Он прерывисто, с облегчением вздохнул. — Точно, я кое-что забыл.

— Что?

— Туалетную бумагу дома оставил.

МакВрайс хрипло загоготал:

— Как говорила моя бабка: если уж в теле нет стержня, свободней бёдрами крути!

Гэррети взорвался смехом — естественным, искренним, без тени истерики. Он чувствовал себя свободнее и легче. Неважно, как всё повернётся дальше, больше ему это делать не придётся.

— Ну, ты таки отбомбился, — Бейкер замедлил шаг.

— Боже мой, — поразился Гэррети. — Чего бы всем парням не прислать мне поздравительную открытку или что-нибудь в этом роде?

— Паршиво, когда на тебя так пялятся, — рассудительно заметил Бейкер. — Короче, я тут кое-что услышал. Не знаю, смогу ли я в это поверить. Да и не факт, что вообще хочу верить.

— Что такое? — спросил Гэррети.

— Джо и Майк. Те парни в кожаных куртках, про которых все думали, что они трахают друг друга. Они из племени хопи. Кажется, Скрамм пытался нам это сказать, да только никто не вник. Вот... понимаешь... я слышал, что они братья.

У Гэррети отвисла челюсть.

— Я прошёл вперёд и присмотрелся к ним повнимательнее, — продолжал Бейкер. — И будь я проклят, если они не выглядели как братья.

— Это извращение! — гневно сказал МакВрайс. — Долбаное извращение! Их родных должен был забрать Взвод за то, что они допустили подобное!

— А ты когда-нибудь имел дело с индейцами? — негромко спросил Бейкер.

— Только если они из Пассейка, — сварливо отозвался МакВрайс.

— У меня неподалёку от дома, по ту сторону границы штата, есть резервация семинолов, — сказал Бейкер. — Странные люди. Такие вещи, как «ответственность», они понимают совсем не так, как мы. Они гордые. И бедные. Мне кажется, если хопи похожи на семинолов, то у них всё то же самое. И они знают, как умирать.

— В лучшую сторону это ничего не меняет, — возразил МакВрайс.

— Они из Нью-Мексико, — сообщил Бейкер.

— Это как аборт, — отрезал МакВрайс, и Гэррети решил, что согласен с ним.

Разговоры то разгорались, то совсем стихали; иногда их заглушал шум толпы. Но ещё сильнее, как подозревал Гэррети, действовало однообразие дороги: холмы были пологими и низкими, едва напоминая возвышенности. Идущие задремывали, прерывисто всхрапывали, казалось, затягивали ремни и смирялись с предстоящей долгой и едва постижимой горечью. Небольшие группы распадались на тройки, двойки и одиночек.

Толпа не знала усталости. Она выкрикивала приветствия охрипшими голосами и размахивала нечитабельными плакатами. В монотонном ритме орали: «Гэррети!». Приехавшие из других штатов время от времени скандировали фамилии Барковича, Пирсона, Ваймана. Прочие имена мелькали быстро, словно «снег» на телевизионном экране. Фейерверки бабахали и трещали очередями. Кто-то швырнул в холодное небо горящую сигнальную ракету; толпа взвизгнула и расступилась, пока заряд падал волчком, заливая всё нестерпимым пурпурным светом, прежде чем рухнуть, зашипев, в грязь на гравий обочины за полосой аварийной остановки.

Там тоже стояла толпа, но совсем иного рода: мужик с мегафоном, нахваливающий то Гэррети, то свою собственную кандидатуру представителя второго округа; тётка с огромным вороном в маленькой клетке, которую она заботливо прижимала к своей необъятной груди; ребята из колледжа в балахонах Нью-Хемпширского университета, выстроившие живую пирамиду. Некто беззубый, с ввалившимися щеками и одетый как Дядя Сэм, стоял с плакатом: «МЫ ВЕРНУЛИ ПАНАМСКИЙ КАНАЛ КОММУНИСТИЧЕСКИМ НИГГЕРАМ». Остальные лица в толпе казались такими же незатейливыми и монотонными, как бегущая вперёд магистраль.

Гэррети дремал урывками; видения в его мозгу перемежались — любовь и страх. В одном из снов низкий, жужжащий голос снова и снова спрашивал: «Ты приобрёл опыт? Ты приобрёл опыт? Ты приобрёл опыт?» И Гэррети не мог понять, кому принадлежит этот голос — Стэббинсу или Главному.