В ночь с 11-го на 12-е февраля, когда, как говорят в народе, «все доброе ложится, тогда недоброе встает», группа Судейкина совершила налет на сырную лавку Кобозева.

Они выбрали точный момент, когда копальщики приступили к работе и скрылись в минной галерее. В лавке находилась лишь хозяйка и толстый лоснящийся кот.

Еле дождался Судейкина с докладом. Вместе с ним явился и Плеве. Я просто изнывал от нетерпения, желая узнать подробности, как же все прошло.

Явившийся жандарм выглядел очень усталым — глаза красные, лицо со следами плохо отмытой земли, под ногтями грязь. Правда, успел переодеться в чистую «гражданку». Я ведь запретил шастать во Дворец в мундире, чтобы не засвечивать его до поры до времени.

— Как вам удалось так удачно подгадать момент? — поинтересовался я.

— В окошко подсмотрели, — довольно улыбнулся Судейкин. — Крамольники его тщательно завесили, но маленькая щелочка осталась.

— И что же было дальше, майор?

— Не ждали они нас. Уверовали в собственную маскировку, — продолжил он рассказ.

Его люди выбили два окна и дверь и быстро ворвались внутрь. Тут же скрутили «купчиху» Кобозеву.

Приступили к осмотру.

Лавка состояла из нескольких помещений. В ней ощутимо пахло сыростью. На полках были небрежно разложены головки сыров, на полу кадки и бочки. Деревянная обшивка стены, смотревшей на Малую Садовую, была снята и отставлена в сторону. Под первым от входа окном виднелось пробитое отверстие, а далее темная галерея, обшитая досками. Из нее нестерпимо воняло канализацией и слышались приглушенные голоса.

Судейкин рассказывал сочно, не скрывая подробностей. Немного хвастаясь, немного бравируя. То и дело приглаживал безукоризненно зачесанные назад волосы или трогал кончики лихо закрученных кверху усов — эти жесты выдавали его волнение.

Картина случившегося вставала как наяву. Сумрачное помещение, коптящая керосиновая лампа. Растерянная женщина, слегка косящая глазами, в наброшенном на плечи полушубке, бордовой юбке и пестрой купеческой шали. Ее оборвавшийся крик. Черный лаз, из которого ядрено шибает нечистотами. Тусклый блеск револьверных стволов и отрывистые команды.

— Мы сразу начали стрелять внутрь минной галереи. Нам ответили. Тогда, как и было договорено, унтер-офицер Максимов закинул в лаз два армейских динамитных патрона. Прогремели взрывы. Дом тряхнуло. Мостовая частично провалилась. Из-под булыжника вырвались сливные воды и разлились, образовав лужу. Из лаза тоже плеснуло прежде, чем его завалило. Можно смело утверждать, что все копальщики уничтожены. Кто не погиб от взрыва, те задохнулись, засыпанные землей. Или захлебнулись в дерьме. Под улицей, если помните мой прежний доклад, проходила деревянная канализационная труба. Вот ее взрывом и разорвало.

За окном стучали молотки, и в свете нашего разговора можно было подумать, что сколачивается виселица. Но нет, это всего лишь возводили городок к Масленице. Жизнь текла своим чередом, а я чувствовал глубокое удовлетворение, что идея «мочить в сортире» получила столь зримое воплощение.

— Официальная версия: террористы вели минную галерею под улицей, по которой часто проезжала карета Государя, но что-то у них пошло не так при установке мин. В результате все погибли по неосторожности, — отчеканил Плеве, нисколько не смущенный нашей общей ложью.

Рискованную операцию провела группа Судейкина. Был шанс, хоть и крохотный, что в подкоп уже помещен динамит, и тогда последствия для штурмовой группы могли оказаться самыми трагическими.

Однако Георгий Прокофьевич считал, что мину установят в последний момент, и особо не волновался. К счастью, он оказался прав.

— Сколько копщиков уничтожено?

— Пять человек, включая Михаила Фроленко. Оставшиеся в живых члены ИК теперь голову сломают, гадая, что произошло.

— Что с Тригони?

— Его не было. Удачно все сложилось.

— А «купчиха»? Сильно ее помяли?

— Больше напугали. Мы ее быстренько во внутреннее помещение уволокли. По завершении штурма препровождена в Петропавловку и помещена в одиночную камеру Алексеевского равелина. Опознана осведомителем на очной ставке как Анна Якимова-Диковская. Разыскивалась за устройство аналогичного подкопа в Одессе. Молчит, от показаний отказалась. Кстати, ее косоглазие — результат несчастного случая с первым подкопом.

Я отмахнулся. Лишние детали.

— Осмотр что-то показал?

— Все, как ожидали. Динамит отсутствовал. Бочки, набитые землей. Деревянная перегородка, за которой та же земля. Еще под диваном грунт нашли. Все в пятнах от сырости. Вонь от сыров. Она служила для маскировки.

— Всех участников операции представить к наградам — денежными и медалями, — приказал я. — Подкоп вскрыть. Тела опознать. И сделать официальное сообщение о готовящемся злодействе. Подстегнем уцелевших террористов.

Безопасники закивали, обмениваясь довольными улыбками.

— У тебя все готово? — обратился я к Плеве.

— Так точно!

— Давай!

Прокурор протянул мне красиво оформленный именной указ правительствующему сенату об одобрении мною «Положения о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия». То есть о возможности введения чрезвычайной или усиленной охраны в отдельных генерал-губернаторствах.

Вторым Плеве мне подал распоряжение Цесаревичу установить в Петербургском генерал-губернаторстве исключительный режим.

Я подписал: «Быть посему» на обоих документах.

С этого момента «положения» обретали силу закона. Руки у моих безопасников были развязаны. Можно было, например, арестовывать подозреваемых на три месяца без наличия нужных доказательств.

Мы специально подобрали этот момент. В любое другое время так называемое «общество» встало бы на дыбы. Но за несколько дней до Сырной недели? Я вас умоляю — все будут думать лишь о том, как петь- гулять-веселиться.

Но только не Лорис-Меликов. Этот сразу взовьется.

— Вячеслав Константинович, — сказал я, возвращая документы Плеве. — Отправляйся к министру внутренних дел и ознакомь с указом и распоряжением. Скажи, что готов его принять в любой момент. А ты, майор, время не теряй. Начинай аресты.

Судейкин азартно потер руки. Он уже в мыслях унесся далеко — на конспиративные квартиры, которые вычислил, пока следил за визитерами сырной лавки. Но ломится наобум не будет. К каждой подкрадется на мягких лапах. Без этих глупостей в духе «Откройте, полиция!»

— Обратите внимание на состояние окон перед проникновением на явки. Могут выставить знак тревоги, если успеют. Какой-нибудь горшок с цветком или приметную тряпку, — подсказал я.

Жандарм с уважениям на меня посмотрел.

А ты думал! Тоже кое-что могу! И не только потому, что смотрел фильм про Штирлица. Насколько помню, народовольцами такие меры практиковалось. Они вообще были весьма искусны в деле конспирации, вплоть до собственного тайного шифра.

Откуда только научились всему? Считается, что все придумал уже арестованный Михайлов. Я лично скорее предположил бы след иностранной спецслужбы, но в будущем это доказать так не смогли.

— Теперь ход за людьми Комарова, — Судейкин не скрывал скепсиса. — Я предупредил генерала, чтобы начинал операцию не раньше пополудни. Тригони первым узнает о случившемся на Малой Садовой. Наверняка к нему кто-нибудь прибежит за советом. Тут-то их и надо брать тепленькими. Лишь бы «столичники» снова не напортачили.

Закончив беседу, я распрощался с безопасниками.

Теперь предстоял обычный рабочий день. Никто с меня обязанностей не снимал, и прервать рабочий процесс из-за контртеррористической операции не вышло.

Первым на очереди был Адлерберг.

Быстренько обсудил с ним церемониальные торжества по случаю 20-летней годовщины отмены крепостного права. Они намечались на 19-е февраля — день, когда Александр II подписал указ об освобождении крестьян. Ожидался большой прием во Дворце и мой выход к народу. На балкон, а не на Дворцовую площадь, к огромному облегчению Ширинкина.

— Саша, меня преследует княгиня Юрьевская, настаивая на своем участии в царском выходе, — пожаловался граф.

Я рассмеялся, живо представив себе такую картину: грузный Александр Владимирович носится по залам Зимнего дворца и пытается прятаться от Кати, а та его неизменно находит. И твердит, дергая за орденскую ленту: «я царица, а значит выйду с мужем к русскому народу!»

— Что тут веселого? — уязвленно спросил Адлерберг. — Протокол…

— Черт с ним, с протоколом! Пусть постоит со мной на балконе.

Граф удалился, шипя как рассерженный гусь.

Я позвал в кабинет военного министра Милютина, а с ним еще одного барона — Эмилия Карловича Шернваля, статс-секретаря Великого Княжества Финляндского.

Мне показалось, что в 94-м постаревший Милютин выглядел бодрее, чем сейчас более молодой. Печать забот, постоянное напряжение сказывались на нем не лучшим образом. Кроме того, его явно беспокоила нога, он на нее с трудом опирался.

А голощекий, как актеришко, и безусый дворянчик шведского происхождения мне сразу не понравился. Был в нем что-то отталкивающее. Какое-то превосходство во взгляде. Или вызов. Еще и морду бреет, гад, вопреки принятой при дворе моде. Впрочем, я бы тоже не отказался, мне пышные баки уже поперек горла — чешутся, заразы. Но приходится терпеть. А этот что, особенный?

Сперва я слушал вполуха, не особо прислушиваясь, весь в мыслях о происходящем на улицах столицы. Еще и повод для доклада был совсем дурацкий — какой-то спор о деньгах для военного министерства. Ничтожная сумма в сорок тысяч марок на покрытие его издержек на делопроизводство финской армии.

Потом вслушался.

— Что⁈ Какая финская армия?

Милютин ядовито объяснил:

— Ваше величество, проект положения о финляндских войсках составлен без участия военного министерства.

Я пораженно замер.

— Кому пришла в голову такая завиральная идея? Отдельная финская армия — это уму непостижимо!

Барон-докладчик замер, покрылся пятнами.

— Но как же… Вы же утвердили… Временно… на десять лет.

Посмотрел на этого идиота испепеляющим взглядом. Он вообще соображает, что несет? Учить финнов военном делу в составе национальных частей? Или его купили с потрохами Суомилайнены? Или за своих играет? Неужели настоящий Александр пропустил такой бред?

— Никакой отдельной армии! Финнов брать только на флот и в общем порядке. Точка.

Демонстративно взял в руки проект «положения о финляндских войсках» и разорвал пополам.

— Это немыслимо! — разбрызгивая слюну, заголосил Шернваль. — Отставка! Я подаю в отставку!

— Скатертью дорога. Не задерживаю, — кивнул растерянному статс-секретарю на дверь.

Милютин победно осклабился, удовлетворенно затряс чахлыми бакенбардами. Кому-кому, а ему они точно не шли.

— Ты, Дмитрий Алексеевич, не спеши радоваться. Задержись. Сейчас Лорис-Меликов примчится, и будет у нас настоящий концерт. Пошли пока перекусим.

За столом сидели молча, избегая пустых реплик, каждый в своих мыслях. Я — в ожидании новостей от генерала Комарова. Милютин гадал, что случилось такого экстренного. Дамы, Катя и Вава, заметили наше напряжение и не отвлекали пустой болтовней. И даже Милорд, всегда тонко чувствовавший настроение хозяина, уловил, что лучше сейчас не отсвечивать. Улегся у ножек моего стула и не клянчил подачку.

Когда покончили с едой, Милютин, переглянувшись с княгиней Юрьевской, первым нарушил тишину:

— Осмелюсь поинтересоваться у Вашего Величества, чем вызвано ожидание министра внутренних дел?

Я не стал наводить тень на плетень.

— Ночью обезврежена группа террористов, готовившая взрыв на Малой Садовой в момент воскресного проезда моего кортежа. Сейчас по всему городу идут аресты. Я подписал указ о введении в петербургском генерал-губернаторстве положения чрезвычайной охраны.

Катя и девица Шебеко вскрикнули. Жена сжала в пальцах салфетку и смертельно побледнела.

— Господи, я буквально на днях записал в своем дневнике, что в политике царит тишь и пустота, — растерянно пробормотал Милютин. — Граф Лорис-Меликов прибудет просить отставки? Нас ждет крутая перемена государственного курса?

Как и ожидалось, Лорис-Меликов в этот момент был уже во дворце. Отирался с видом нашкодившего пса в моей приемной, делал вид, что разглядывает картины. Что там нового для себя нашел? «Николай Первый въезжает в Вену», «Николай Первый въезжает в Берлин». Крайне содержательная живопись, не оторваться.

Приветствуя меня, Лорис еще угрюмее, чем обычно, ткнулся губами в мое плечо и замер в ожидании дальнейшего развития событий.

— Заходи, — указал я ему на дверь кабинета. — И ты тоже, Дмитрий Алексеевич.

Министры гуськом вползли в мой кабинет с таким видом, будто брели на Голгофу.

Милютин, как я знал, был яростным сторонником либеральных проектов Лорис-Меликова. Еще к ним примыкали Абаза и мой брат Константин. Именно эта группа толкала вперед реформы. Все они дружно подадут в отставку, когда после моей смерти победит партия Победоносцева. Нет, вру — Костю мой сын выгонит еще раньше.

— Ваше Величество! — тут же начал погребальный плач Лорис, не успев упасть в кресло. — Плеве привез мне ваш указ. Надо ли это понимать как отмену всей предварительной работы по привлечению широких слоев общественности к успокоению страны?

— О как ты заговорил! А кто мне вещал в конце января об умиротворении умов?

Лорис-Меликов не нашелся с ответом. Непроизвольно его долговязая фигура согнулась, словно попытавшись уменьшиться в размерах.

Милютин пришел ему на помощь.

— Михаил Тариэлович, давай смотреть правде в лицо. Мы напрасно тешили себя иллюзиями, что крамола подавлена, что прежние злодейские покушения на цареубийство постепенно изглаживаются из памяти.

Министр внутренних дел жалобно всхлипнул и не сказал ни слова.

— Ты, Дмитрий Алексеевич, не в курсе, что две недели назад я предупредил графа о готовящейся на меня атаке? — обратился я к Милютину, игнорируя раскисшего Лориса.

— Нет, — удивился он.

— Предупредил. И кое-какие события в столице подтверждали мою правоту. Полагаю, граф не спешил делиться новостями со своими коллегами. Ни об активности так называемого Исполнительного Комитета Народной воли, ни о затеянной нами битве за умы, ни о сыскных мероприятиях.

Милютин укоризненно посмотрел на Лориса.

Михаил Тариэлович выпрямился, вздернул подбородок.

— Все, указанное Государем, относится к текущей работе МВД, и министрам о сем знать необязательно. Если же толковать в общем смысле, то я полагал необходимым создать известный простор для общественной жизни. Уменьшить полицейские придирки, жандармские облавы. Показать, что мы готовы к послаблениям в политике по отношению к печати, студентам, земству. Все для того, чтобы лишить крамольников народной поддержки, сделать их отщепенцами. Об этом мои коллеги были уведомлены.

— Ну и как? Получилось? — накалил я ход беседы.

— Очередное закручивание гаек в виде указа о чрезвычайной и усиленной охране сведет на нет все мои усилия, — попытался выкрутиться Лорис.

— Это чем же? — чуть не вышел я из себя.

— Как проводить выборы в земствах для особых комиссий?

— Ой ли? Разве Петербург это вся страна? Особый режим охраны будет применен только для столичного округа.

— Исключительные меры воздействуют на народное воображение. Я бы рекомендовал действовать с осторожностью…

— В сложившихся условиях чрезвычайный характер правового регулирования общественных отношений есть объективная необходимость, — отрезал я.

Министры пораженно уставились на меня. Моя лексика стала для них неожиданностью. Логика — тем более.

— Ну правда, Миша, — вдруг поддержал меня Милютин. — Если все так серьезно, не стоит упорствовать. Нельзя подвергать угрозе драгоценнейшую жизнь нашего монарха.

— Ты не понимаешь! — почти взвыл от отчаяния Лорис-Меликов.

Ага! «Вы не понимаете, это другое» — где-то подобное я уже слышал. И оттого окончательно вышел из себя:

— Вы, господа генералы, смотрите на реальный мир сквозь призму навязанных вам смыслов и не видите его. В какое время мы живем! Все, кому не лень, изобретают новые смыслы, объяснения, рецепты, теории, пророчества и вербуют единомышленников. Вот и вы поддались искушению. Очнитесь!

— Я в недоумении, Государь… — растерялся Лорис.

Милютин молчал, напряженно разглядывая портрет Николая I на стене. Его будто загипнотизировали глаза покойного императора.

— Что ж тут непонятного? Сходите в морг и посмотрите на тела погибших террористов, — дал я жесткий совет моим либералам. — Они более чем реальны, хоть и мертвы. Отправляйтесь в Алексеевский равелин и поговорите с арестантами. Быть может, тогда до вас дойдет, что эти господа сотрудничать с вами не желают. И не остановятся.

Я сделал паузу и откашлялся. Обратился к Лорису:

— Знаешь, почему на тебя больше не было покушений?

— Теряюсь в догадках…

— Потому что ты им удобен. Ты создал подполью комфортные условия для организации и пропаганды.

Мои слова прозвучали как оскорбление. Лорис-Меликов побледнел и схватился за воротник мундира.

— Ну что же ты молчишь? Скажи что-нибудь.

— Мне подать в отставку?

— Несвоевременно!

Услышав такой ответ, генерал приободрился.

Меня так и тянуло сказать про крыс, бегущих с корабля, но удержался. Не хватало еще в столь трудную минуту министерской чехарды в руководстве МВД.

— Если Особое совещание одобрит твой проект — а оно одобрит, — я наложу резолюцию «Исполнить!» Потом вынесем обсуждение на Совет министров. Следом — на Комитет.

С этим спорить Лорис-Меликов никак не мог. Порядок такой.

Он переглянулся с Милютиным. Военный министр послал ему успокаивающий взгляд.

— Какие будут указания в связи с новым указом? — сдался Михаил Тариэлович.

— Начать с разъяснений в печати. И приструнить левых газетчиков, которые тут же начнут эксплуатировать тему репрессий, уверяя, что они приведут к необратимым последствиям. Очень удобная позиция. Если цареубийцы добьются успеха, скажут «мы же предупреждали»! А если победим мы, они и не вспомнят о своих пророчествах.

Лорис-Меликов обреченно вздохнул. Знал, что я прав, что его заигрывания с прессой создали ему непроходящую головную боль.

— Что касается охранных мероприятий, нужно подождать результатов сегодняшних действий полиции и особой группы Судейкина-Плеве, — продолжал я раздавать указания.

— Я надеюсь, что генерал Комаров нас не подведет, — немного заискивающе предположил Лорис.

И снова он не угадал.

Столичная охранка опять «отличилась».