Катя истерила, заводясь все больше и больше. Костьми была готова лечь, лишь бы не пустить меня в Михайловский манеж. Оно понятно и где-то в душе даже приятно, но мое отношение к ней после разговора с Черевиным изменилось бесповоротно.

— Еще раз услышу, что ты с Вавой стараешься кому-то протекцию оказать, вылетишь из Дворца, — заткнул ей рот всего одной фразой.

Дуся замерла, фонтан слов иссяк, как летом горячая вода из крана где-нибудь в будущей Туле. Услышанное не укладывалось в ее голове: всего месяц, а царя как подменили, подкаблучник превратился в тирана и деспота.

Я направился на выход, чертыхаясь на тяжесть двойной кольчуги и жавший в подмышках мундир. Его немного расшили, переставили пуговицы с орлом и скрещенными топорами, но похоже недостаточно.

Мне в спину полетел громкий стон, в котором ясно слышалось замешательство обманутой в лучших чувствах женщины. Она откровенно за меня боялась, ее чувства нисколько не наиграны.

Как же все сложно!

Кареты сорвались с места и устремились к Невскому в сопровождении шестерых казаков. На одной из них отчетливо виднелся двуглавый орел на фонаре, и последнему в городе тупице открывалось очевидное: царь едет! А настоящие столичники, не понаехавшие, говорили своим спутникам:

— На развод караулов! В Манеж!

Сытые кони хорошо держали темп. За стеклами в легкой снежной дымке проносились случайные прохожие, воскресные фланеры, которым нипочем пасмурное стылое утро, да закрытые по случае воскресенья двери банков, контор и магазинов. Мелькали вывески и круглые чугунные тумбы, разделявшие тротуар и мостовую.

Полицейское оцепление, включая конных жандармов, бдило и шугало недотеп, норовивших броситься через проспект. Казаки с напряженными лицами страшно скалились и грозили таким пиками.

— Пади! — надрывался на облучке лейб-кучер Фрол Сергеев.

— Пади! — вторил ему запасной кучер второй кареты и щелкнул кнутом.

Угрюмый и равнодушный город расстилался перед своим владыкой, окна смотрелись как черные провалы, за которыми прятались злые глаза. На углах, на мгновение приоткрывавших унылые каменные ущелья в сугробах, толкались наблюдатели.

Мое разыгравшееся воображение. В каждом прохожем или проезжем — в оборванце, гревшемся у открытой жаровни, в куда-то спешащем студенте под ручку с барышней, в щеголеватом офицере на «ваньке» — мне чудился враг.

Кортеж несся в Манеж окольным путем. Проскочили Аничков дворец, коней Клодта. Свернули на набережную Фонтанки — на неправильную сторону. Здесь, в подворотнях, застыли переодетые гвардейцы из сводной роты, вооруженные револьверами, кастетами и желанием вырвать глотку бомбистам. Чуть дальше — бывшая вотчина III Отделения, а ныне Департамент полиции и Цепной мост. Никому из революционеров не придет в голову лезть в пасть к жандармам, их на Фонтанке как блох на тузике. Мы до их конуры не доедем. Свернем раньше, пересечем мост и выскочим на Инженерную.

— Тпру! — кареты замедлились, чтобы повернуть.

Нет, я не прав. В этом городе, построенным императорами в первую очередь для себя, хватает идиотов-одиночек, способных даже в здание Департамента полиции зайти и нажать на курок. Совсем с головой не дружит нынешняя молодежь.

— На исцеление людей, заразившихся социальными идеями невозможно рассчитывать. Фанатизм их превосходит всякое вероятие, — говорил мне утром Лорис, отговаривая от поездки, когда я подписал документы о передачи его проекта в Совет министров. — Останьтесь, государь, умоляю. Полиция доносит: за городом накануне слышались взрывы.

Чудак человек! Именно эти взрывы мне и подсказали, что сегодня все случится. Еще и Катю заразил беспокойством. Ему невдомек, о чем идет речь. Это не просто непонятные взрывы — террористы испытали ручные самодельные гранаты.

Рядом спокойно сопел Кох, поигрывая веревочкой связи с кучером и поглядывая в окно. Вот же скала! Скоро меня изображать, соваться под бомбы, а ему хоть бы хны!

За окном промелькнул елизаветинский бронзовый Петр на коне. Я кивнул ему как живому в поисках поддержки. Наивно?

Манеж встретил легким гулом, немедленно стихшим, стоило прозвучать:

— Их-х импер-ратор-рское величество изволят ех-ха-а-ать!

Подвели коня.

Шинель и башлык долой. Остался в мундире лейб-гвардии саперного батальона. Сегодня его черед заступать в караулы в Зимнем.

Проезд вдоль строя.

«Лишь бы спина не подвела и мундир не треснул», — молился я, чувствуя, как барабанит сердце.

Все, как в прошлый раз. Процедура вылизана до последней мелочи и протекала без сбоя, без малейшего отклонения. Вплоть до интонации, с которой отдавались приказы.

Я рассеянно выполнял свои обязанности, наказав себе, что больше сюда ни ногой. Про платок не забыл, вытер усы, когда застучали барабаны. Кох будет доволен.

В чем прикол из года в год пялиться на одинаковые действия, доведенные до автоматизма, превращенные в священнодействие? Можно подумать, что от еженедельного присутствия на параде царя гвардия воспылает к нему какой-то особой любовью. Так это не так. Разве что «на ординарцы», первый в жизни подъезд к императору, подарит молоденьким офицерам незабываемое воспоминание.

— Ты хорошо проехал, — заставил себя выдавить улыбку и похвалу, когда ко мне лихо подлетел великий князь Дмитрий.

Костин сын задохнулся от восторга. Молодцевато отсалютовал. Отъехал к растущей группе корнетов и прочих обер-офицеров, кому сегодня заступать на дежурство. Они шушукались, бросая на меня странные взгляды.

— Что с тобой, государь? — наклонился ко мне Михаил Николаевич. — Ты сам не свой. Поедем на шоколад к Екатерине Михайловне?

— Не сегодня, брат.

Великий князь озабоченно нахмурился. Нарушилась традиция. Отчего бы?

Нет, Миша, сегодня к принцессе я поеду один. Она ждет, трепеща и надеясь, что ничего не произойдет. А мне нужно наоборот — чтобы все случилось.

Парад завершился.

— Прощайте, господа.

— Ты приедешь на завтрак в Аничков? — спросил Цесаревич, хмуря лоб в догадках. — Ты из-за здоровья пропустил мой день рождения в четверг, не посидели всей семьей за одним столом…

— На завтрак? — вопрос был настолько неуместен, что я растерялся.

— Ну да. Сегодня тебя ждем. Я писал…

— Посмотрим, — уклончиво ответил, и сын проводил меня недоуменным взглядом, так и не дождавшись поздравлений.

Весь город поздравил, с Петропавловки били пушки салютом, в храмах служили молебны, а отец забыл? Нет, сын, не забыл, просто не до того…

Кареты с конвоем домчались до дворца Екатерины Михайловны в считанные минуты.

Было по-настоящему страшно. Небольшой отрезок, но не было гарантии, что нападение не состоится именно на нем. Успокаивало лишь нарочито густое оцепление, выставленное вдоль заснеженной Михайловской площади. А на Екатерининском — пореже. Подсказка террористам — лучше места не найти.

Фрол остановил экипаж. Вылез наружу.

— Сюда, Ваше Императорское Величество! — незнакомый мажордом, не тот с бриллиантом, а другой, с лицом старого служаки, повидавшего и Крым, и рым, указал на парадный вход дворца, а не на Герцогский флигель.

Молодец, принцесса! Временно сменила прислугу, отобрав ветеранов понадежнее.

Большой группой вошли в гулкий вестибюль. Парадная лестница с белыми ажурными перилами. На ступеньках Екатерина Михайловна с вымученной улыбкой на лице и дрожащими от волнения губами.

Она обрушила на меня поток быстрых слов. Еле уловил просьбу разрешить подняться с нами на чердак. Проделано это было с изяществом, даже с артистизмом, но я не купился.

— Мы не в театр прибыли, кузина. Не на гладиаторские бои. Сейчас прольется кровь… Где Богаевский?

— Я здесь, государь, — из подлестничного сумрака показался капитан в походной форме павловского полка, без флигель-адъютантского аксельбанта.

— Драгоценнейший кузен, умоляю! — сделала последнюю попытку принцесса.

Столько искренности, но меня не проняло.

— Нет!

Екатерина Михайловна поджала губы и отступила.

— От всей души благодарю за помощь, — пришлось исполнить реверансы. — Но нам предстоит мужская работа. Идемте, господа. Но прежде…

Я повернулся к Коху и двум своим телохранителям, Юрьевичу и Домерщикову, К тем, кому выпал жребий оказаться на набережной. Князь Вачнадзе и подпрапорщик Савримович смотрели на них с нескрываемой завистью.

— Господа офицеры! Вовек не забуду вашей самопожертвенности! Удачи вам! Берегите себя! Напрасно не рискуйте! Отправитесь по команде вашего командира.

Офицеры щелкнули каблуками. Глаза сверкали. Им было весело!

Долг и честь! Вот что ими двигает, а не слепой фанатизм, как у тех, кто собрался меня взорвать. Они истинные герои!

Была, не скрою, идея устроить большую облаву. Но от нее отказались. Велика вероятность, что подпольщики ускользнут. Мы же не гитлеровцы, чтобы всех повально к стенке ставить и поголовно проверять. Так что — ловля на живца. Только хардкор! И… если уж совсем по правде, пленные нам не нужны. Только один.

— За мной, государь, — окликнул Богаевский.

Подъем на самый верх.

Здесь меня ждал Ширинкин. Сдав эстафету, капитан убежал командовать «засадным полком».

Узкая лестница на чердак без малейшего следа пыли. По ней за последние дни, полагаю, поднимались-спускались столько, сколько за год в обычное время. Как только смогли сохранить все в тайне⁈

Полутемный чердак, освещенный бледным зимним светом сквозь слуховые окна, встретил меня терпким пахучим запахом махорки. Засыпка от грызунов, дерево защищает.

— Осторожнее, государь, — предупредил Ширинкин, показав на элементы чердачных перекрытий из мощных бревен.

Солидная конструкция — стропила из бруса, обрешетка из толстой доски. Сухо, прохладно, ни одного следа протечки. Умели предки дворцы строить.

Сберегая голову, проследовал к нужному слуховому окну.

У соседнего, приоткрытого, на расстеленной шинели лежал преображенец, сжимая не берданку, а интересную винтовку с длиннющим оптическим прицелом. Рядом тонкостенный деревянный футляр.

Снайпер! Как Ширинкин обещал! Первая проба пера. Доведется ли ему выстрелить?

— Время? — обернулся к полковнику.

— Выезд через пятнадцать минут.

Я кивнул и приблизился к окну. Осторожно посмотрел вниз, отметив, что стекла заранее протерли до блеска.

Подо мной лежал мертвый, укрытый белым саваном Михайловский сад с замерзшим прудом. Голые деревья чернели, разбросав в стороны ветви, словно бессильно разводя руками. Две дуги извилистой дорожки, ближайшей к набережной, были очищены от снега.

Сваленный в кучи, снег теперь занимал пространство между решеткой и дорожкой. Где-то под ними прятались солдаты, но я их не мог различить, даже глядя сверху.

— Не вижу засады. Белые балахоны? — уточнил у Ширинкина.

— Все белое, даже валенки.

Потянулись минуты ожидания.

Я стоял неподвижно. Пялился на набережную, просматривающуюся лишь фрагментами, — решетка Михайловского сада мешала. Чугунное кружево в виде лозы и цветов словно парило в воздухе, но сейчас ажурные линии совсем не восхищали. Раздражали, затрудняя обзор. А еще толстые столбы… Солдатам придется бить практически в упор.

Неторопливая воскресная жизнь центра Петербурга. Людей немного. Глаза отмечали неподвижные фигуры. В каждой мне виделся террорист, и далеко не факт, что не угадал. Вон тот, в студенческой шинели, прислонившийся к решетке набережной, — случайно не Гриневицкий? Волне может быть.

Скосил глаза на снайпера. Из окна дуло. Холодно ему, бедняге.

Почему, интересно, народовольцы ни разу не прибегли к винтовке? Среди них не могло не быть охотников. Я не про сегодняшнюю ситуацию. Трудно попасть в человека и завалить его насмерть, когда он движется в карете. Но ведь хватало и иных возможностей. Случаев, когда цель, то есть император, могла оказаться метрах в ста от стрелка. И когда позиция позволяла скрыться.

Вроде даже не рассматривали такой вариант. Где-то читал, что из идейных соображений, из патологической жертвенности. Полная чушь! Идейность не мешала ни мост заминировать, ни поезд взорвать. И сбежать после убийства.

Как Кравчинский.

Или Левушка Гартман.

Эта сволочь купила дом в Москве за Рогожской заставой, откуда осуществлялся подкоп под полотно железной дороги для закладки мины. Покушение не удалось, Гартман сразу удрал во Францию. И наслаждался парижской жизнью, грелся в лучах славы, в аплодисментах европейских социалистов. Мы потребовали от французского правительства его выдачи. И не срослось. Такой вой поднялся, столько вони! Даже Виктор Гюго подключился.

Кого защищаете? Террориста? Придет время, и это скудоумие бумерангом ударит по французскому народу. Рассказать бы парижанам, как в будущем их потомков расстреляют из автоматов идейные последователи русских «революционеров». «Ах, это другое, это мусульманский фанатизм», — заноют в ответ. Так и здесь фанатики. Клинические. Возвели ложную теорию в верование и пошли по трупам.

— Государь, время! — мне протянули бинокль.

Я проморгался, приник к окну.

Сначала ничего не происходило.

Затем показались кареты. Впереди двое казаков с пиками в руках.

И сразу загремели взрывы. Один, второй!

Бах! Бах!

Все не так, как было с настоящим Александром!

Затрещали винтовочные выстрелы.

Трах, трах, трах!

Часть набережной скрыла белесая завеса.

Из нее вырвалась конная группа.

Конвойцы. Четверо! Они, как было оговорено, отступили назад, чтобы не попасть под дружественный огонь. И заодно перекрыли метальщикам пути отступления на Инженерную. Казачьи пики тянулись не к студеному серому небу, а изготовлены к бою.

Где еще двое, передовые? Неужто убиты⁈

Прижал бинокль к глазам, силясь разглядеть детали.

Трах! Трах!

Дым немного развеялся.

На снегу несколько неподвижных фигур.

Кто-то истошно вопил, надрывая связки. Кто-то порывался бежать. Ржали кони, и в этом звуке отчетливо слышалось рыдание.

Передняя карета лежала на боку, из нее пытался выбраться не то Юрьевич, не то Домерщиков. Лошадей не было, похоже оторвало всю переднюю часть, и они ускакали. Жив ли кучер?

Из второй, менее развороченной и оставшийся на всех четырех колесах, выбрался Кох в моей каске, нижняя часть лица прикрыта башлыком.

Меж решеток ограды в сторону моего телохранителя мелькнула высокая тень, не разглядеть. С высоты видна лишь часть фигуры налетчика.

На ловца и зверь!

У Коха в каждой руке по револьверу, и он встретил нападавшего с кинжалом сдвоенным выстрелом. Снес с ног!

Слева от меня громыхнул выстрел. Снайпер вступил в игру.

В кого стрелял?

На противоположной стороне набережной на снег опрокинулась маленькая фигурка. К ней уже бежали люди, прыгая из распахнутых окон на первом этаже ближайшего дома.

Наступившая тишина оглушила.

Я тянул шею, силясь разглядеть общую картину и убрав от глаз мешавший бинокль. Но видел только свою дымящуюся карету с развороченным передком, лошадь, неподвижно лежащую на боку. И ее напарницу, тревожно рвущую узду. И другую, с пустым седлом, мчащуюся в сторону Мойки. И несколько изломанных тел, одно — в чекмене.

Несчастный казак!

Как ж мешает садовая ограда!

К ней изнутри приникли замершие фигуры в белом, высунув стволы винтовок сквозь чугунное литье. Я и не заметил, как солдаты заняли позиции.

С набережной слышались громкие команды. Кого-то пытались задержать.

Дай бог, Рысакова! Его рукописный портрет (Судейкин постарался, воспользовавшись услугами столичных филеров!) раздали всем участникам засады со строгим наказом на поражение не стрелять, брать только живым. Даже если будет с бомбой.

— Джандаба! — вырвалось эмоциональное, грузинское у Вачнадзе.

Наверное себя пожалел, что не в бою, а здесь, за моим плечом.

Набережная постепенно заполнялась людьми. Подъезжали сани, бежали зеваки, неслись трели полицейских свистков. На льду канала происходила какая-то возня. Там тоже устроили засаду, поставив еще во время Масленицы две неприметные будки. Пригодились?

Солдаты в саду покинули свои позиции и гуськом потянулись в сторону Фрейлинского флигеля. Похоже, все закончилось. Но снайпер у слухового окна все также лежал, не выпуская винтовку. И Ширинкин напряженно вглядывался вниз. Считал потери? Или ждал повторения нападения?

Сколько же людей пострадало!

Меня бросило в жар.

Расстегнул шинель. Одернул мундир. Бомба в ноги не прилетела, а значит, не появится теперь реликвия — темно-зеленый мундир лейб-гвардии саперного батальона, изорванный ниже пояса в клочья и сохранившийся потом в коллекции Эрмитажа. Мундир как мундир — таких у меня много. И все целы. Пусть впредь так и будет.