Круглый столик отлетел в сторону. Я снес его, вскакивая с кресла, и Игнатьев не успел его подхватить. Так и замер с открытым ртом и протянутой рукой.
— Что? Где? — из моих уст вырвался какой-то древний, совсем нецивилизованный, то ли крик, то ли рев.
Ребенок! Ребенок в опасности! Дочка в опасности!
— В манеже! Упала с пони!
«В манеже? Причем тут манеж? Как Катя могла туда попасть?» — пронеслось в голове, но тут же пришло осознание: трагедия случилась, не где разводы принимал, а в Малом Эрмитаже. Там на первом этаже располагался манеж Зимнего дворца. В нем дети брали уроки верховой езды.
Я сломя голову рванул к выходу, оставив в кабинете растерянного Игнатьева. Выскочил в забитую людьми приемную. Сидевшие там телохранители вскочили.
— За мной! — бросил на ходу.
Офицеры тут же постарались взять меня в коробочку, громыхая сапогами по бесценному паркету. Сзади поспешала Катя.
— Мы в Манеж! Кто-нибудь, доктора туда!
Прапорщик Юрьевич тут же отделился от общей группы и, обогнав меня огромными прыжками, понесся к лестнице.
Залы исчезали за спиной один за другим. Попадавшиеся навстречу слуги замирали на месте. Но многие устремились за нами, и вскоре большая паникующая толпа почти дышала в затылок моей группе. Катя в своих юбках отставала все больше и больше.
Вот и висячий Зимний Сад, почти добежали. Я уже основательно запыхался, хватал воздух, не желавший проникать в легкие.
Малый Эрмитаж. Антресоль, с которой обычно наблюдали за экзерцициями на лошадях. Она была пуста.
Подскочил к перилам. Бросил взгляд вниз.
На песочной площадке столпилась группа дам — камер-юнгферы, няни, дети. В центре — девица Шебеко. У нее на коленях лежала голова Оли.
— Где лестница вниз? — зарычал во всю мощь сведенных болью легких.
— Туда! — показал направление кто-то из личников.
Спустились вприпрыжку.
Подбежал к расступившимся и громко прочитавшим женщинам.
— Что?
Я упал на колени, возложил руки на тело дочки.
Теплая!
— Без сознания, — подняла на меня заплаканные глаза Вава.
— Дышит?
— Да!
— Как все случилось? — сердце ходило ходуном, и отрывистые слова-вопросы вылетали с трудом.
— Она дурачилась. Захотела встать на седло. Пони дернулся, грум не удержал, и Оля упала спиной назад. И вот — лежит.
«Почему без шлема?» — чуть не вырвалось у меня.
Какой шлем, его еще не изобрели. Надо подсказать, чтобы хотя бы надевали пробковые тропические шлемы. Хоть какая защита для головы. И дать задание, чтобы разработали конный. Там ничего нет сложного. Зато сколько людей спасет от травмы!
Крутил в голове эти мысли, пытаясь отвлечься, пока гладил руки дочери.
— Папа? — девочка открыла глаза.
— Слава Всевышнему! — вырвалось у меня.
— Ты не будешь ругаться? — скорчила хитрую мордочку Оля. — И Ваню не накажешь?
— Кто у нас Ваня?
— Мой грум.
Ответить не успел. Рядом со мной, почти отталкивая, упала княгиня Юрьевская.
— Оля! Оля! — только и повторяла.
— Думаю, всего лишь небольшое сотрясение мозга, глаза не расфокусированы, — попытался ее успокоить. — И, конечно, спина. Ее тоже нужно проверить. Но песок мягкий, не думаю, что есть повреждения.
— У меня ничего не болит! — тут же сообщила Оля.
— Ну и славно! Но ты не спеши вставать. Полежи, — наградил м-ль Шебеко благодарным взглядом. Она ответила виноватым. — У Вавы коленки мягкие?
— Как подушка.
— Ну и прекрасно.
С кряхтением встал. Сделал пару шагов. И вдруг почувствовал, как нехорошо кольнуло под ребрами, и воздуха резко не хватило на вдох. Ноги стали как ватные, и потребовалось усилие, чтобы устоять.
Первым из телохранителей опомнился князь Вачнадзе, сунулся под руку, подхватил. Тряхнув смоляной бородой, страшно закричал:
— Лекаря! Лейб-медика сюда!
Доктор уже был в Манеже — не Боткин, а дежуривший сегодня старичок Каррель. Спешил на помощь к дочке, а занялся мной.
— Это приступ кислородного голодании. Чуть промедлим, получим приступ астмы, — тут же вынес вердикт, оценив синюшность моего лица, и принялся раздавать указания слугам: — Немедленно распорядитесь запустить паровую машину «колокола». Императора — туда! Зачем же вы, ваше величество, подвергли себя таким нагрузкам? Разве Боткин вас не предупреждал, что бег вам противопоказан?
Я виновато развел руками, чувствуя, что стало немного получше.
Про какой «колокол» сказал Каррель?
Память императора подсказала, что речь шла о «кислородной комнате» рядом с моей Гардеробной — о трехметровом металлическом цилиндре, вращающемся вокруг вертикальной оси. В него паровой машиной нагнетался сжатый воздух. Александру предписывалось сидеть в нем подолгу.
Что ж, пришло время познакомится и с этим чудом инженерной мысли.
«Комната» оказалась не лишенной изысков. Ждал увидеть стены из голого металла, а попал в помещение, отделанное стеганной материей с мягкой, пружинящей обивкой, с большим окном в частом переплете. Здесь был даже диван, столик и… телеграфный аппарат.
Герметичная металлическая дверь захлопнулась, отсекая внешние звуки и камеру-шлюз. Лишь откуда-то снизу доносился шум стучавшего «паровика». В «колокол» пошел сжатый воздух.
«Замуровали, демоны», — нервно хихикнул, усаживаясь на диван, и приготовился к долгому ожиданию.
Трудно сказать, был ли толк от моего пребывания в закрытом помещении с повышенным содержанием кислорода. Вроде, барокамеры — штука неплохая. Во всяком случае, позволяют спокойно подумать, ни на что не отвлекаясь. С дочкой, уверен, все хорошо, так что сконцентрируемся на политике.
Мысли вернулись к моменту, когда нас с Игнатьевым прервали.
Когда говорят о революции и упоминают евреев, у интеллигентных людей возникает чувство неловкости. Вроде, и есть прямая связь, но не хочется прослыть антисемитом.
Но причем тут антисемитизм? Народ еврейский тут не при чем. В ситуацию, которую мы обсуждали с Игнатьевым, вовлечена узкая кучка дельцов, сделавшая буквально из воздуха баснословные состояния в 60–70-е годы. Выскочили как черти из табакерки и давай грабить страну всеми мыслимыми и немыслимыми способами.
Покреститься? Запросто. Религия для них лишь рабочий инструмент. Точно также могут рассуждать в отношении спонсорства террора. Когда нет ничего святого, отчего же не подкинуть деньжат на революцию? Для них сотня тысяч — мелочь, даже говорить не о чем.
Для чего?
Все просто. Рыбка ловиться лучше в мутной воде, а в смутные времена легче скрыть свои темные делишки.
А если создать атмосферу страха? О, тут такие горизонты открываются! Чиновники трясутся за свою будущность, даже за жизнь и становятся очень покладисты. Судьи — миролюбивы, жандармы, кому по закону положено бороться, в том числе, с казнокрадством, — слепы.
Общепринятое мнение: бизнес железнодорожных магнатов и банкиров напрямую зависит от стабильности государства и поддержки правительства. Да, так оно и есть, если вы ведете честный бизнес. А если воруете? Да в таких масштабах, что и пером не описать? Кое-что можно придумать, если действовать с размахом. Зачем все время оглядываться и трястись от страха, когда можно всю энергию карательного аппарата перенаправить в другую сторону.
И связи устанавливать недолго. Евреев среди народовольцев полным полном, чуть ли не каждый второй.
«Колокол» медленно вращался, и это неспешное движение обеспечивало равномерное распределение поступающего кислорода. Дышалось все лучше и лучше. Я обрел нечто вроде дзена и мыслил ясно и четко.
Игнатьев прямо сказал: казнокрадство и крамола идут рука об руку. И я ему поверил. Как и прямому намеку на «крышу» на самом верху. Чтобы жить дальше, не озираясь по сторонам, реально что-то изменить в стране к лучшему, нужно лишить террор источников финансирования. И если угадал правильно, то объект атаки определен. За работу, товарищи!
Первое, что сделал, когда меня выпустили из «заключения», — вызвал на субботу генерала Черевина. Потребовал, чтобы он поручил Департаменту полиции подготовить для меня справку о наиболее одиозных случаях расхищения казенных средств за все время моего правления.
Делами такого рода прежде занималась Первая экспедиция III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, ныне превращенная в 1-е Делопроизводство Департамента полиции. Знали ее чиновники много, до только что толку от их знаний? По известной причине все расследования сворачивались.
Мне не нужно объяснять, как устроен мир — насмотрелся в будущем-прошлом на контейнеры с деньгами, принадлежавшие борцам с коррупцией. Но в царской России все устроено несколько иначе. Бывшие жандармы из 1-й экспедиции не раскатывали по Питеру в дорогих экипажах с отборными рысаками. И в Ницце их на набережной не встретишь. Другие люди, куда выше чином, тормозили или сворачивали следствие. Уверен, подобные распоряжения могли поступать даже от членов императорской фамилии.
Как я и предполагал, среди фигурантов числились лица сплошь с еврейскими именами — Лазари, Самуилы, Абрамы, — но не еврейского исповедания. В основном лютеране.
— Почему? — спросил у Черевина, отрываясь от чтения справки.
— Лютеранство помягче с конфессиональными требованиями. Вот они и подались к пасторам.
— Понятно.
Подготовленная для меня справка читалась как захватывающий экономический детектив. Этакий рашенгейт. Беда в том, что отсутствовала доказательная база. Ни свидетельских показаний, ни документальной выемки — только выжимка из материалов оперативной разработки, как сказали бы в моей первой жизни.
Итак, что имеем?
1860-е. В России начинается железнодорожный бум. И тут откуда не возьмись появляются странные личности — бывший винный откупщик, управляющий небольшого винного завода, мелкий банковский клерк. В кратчайшие сроки эти типы превратились в «миллионщиков», владельцев не только русских железных дорог, но и банков.
Взять, к примеру, Яна-Готлиба Блоха, превратившегося в России в Ивана Станиславовича Блиоха из Варшавы. На родине был никем, поехал в Россию, стал мелким подрядчиком Петербургско-Варшавской железной дороги и… дорос до концессионера Либаво-Роменской железной дороги и финансового туза. Буквально за несколько лет. Теперь банкир, магнат, статский советник и… крупный ученый, автор нескольких капитальный монографий. Талант? Не без этого. Что не отменяет тот факт, что в сословном обществе чудес со взлетами не бывает.
«Старые деньги» изыскивали новые возможности, а создали «новые деньги». Думается мне, кто-то влиятельный, целая группа, решил завести себе «полезного еврея» — не только Блиоха, всех из этой когорты. И ни то чтобы просчитался, нет. Скорее упустил момент, когда такой «полезный» сам превратился в столь мощную фигуру, что роли поменялись.
Не ожидал патрон, что протеже начнет грабить с невероятным размахом, наглостью и азартом. И даже достигнет высокого положения, чинов, орденов. Как Самуил и Лазарь Поляковы в Москве. Были без роду, без племени, стали штатскими генералами. Принадлежащую им Курско-Харьковско-Азовскую дорогу называют Каннибальской или Адской, но это никого не волнует. Жертвуют капелюшечку от наворованного, и вот уже «Ваши превосходительства».
Этим типам помогла еще связь с французскими евреями-банкирами, в справке указаны имена. То есть и те руку приложили к расхищению России.
Ну на французов мне плевать, а вот доморощенных «Ротшильдов» очень хочется как следует за шкирку встряхнуть. Березовским и Абрамовичам у них бы поучиться (может, кстати, и учились). Приватизация Николаевской дороги в 1867 году. Главное общество РЖД, на тот момент почти банкрот, заплатило государству облигациями, выпущенными под гарантии государства!
Ой, так это ж я сам, то есть настоящий Александр II, настоял, чтобы эта схема прокатила! Как все запущено! Ведь это никто иной как он, желая обеспечить будущее Долгоруковой и их детей, создал олигархат из Романовых и прочих графьев с евреями, с теми, кого пылью под ногами считали и носы воротили. Уму непостижимо!
Ладно, историю с приватизацией Николаевской дороги за давностью лет ворошить не будем. Есть еще кое-что интересненькое, из свежего. Государство гарантировало частным подрядчикам прибыльность. Что делают концессионеры, чтобы поиметь бюджет, коли так подфартило? Завышают расходы. В справке содержались данные о ценах, по которым приобретались расходные материалы Оренбургской железной дороги. Шкворень для сцепки — стоит 3 рубля 50 копеек, приобретен за 41 рубль. Рессорный хомут — полтора рубля против тринадцати. И т.д. и т.п.
— Кто владельцы?
— Левенсон и Варшавский, — подсказал Черевин. — Последний, хочу заметить, крупно проворовался при транспортных поставках в армию. 20 миллионов. Тысячи частных возчиков разорил.
— Последствия?
— Вы же сами приказали закрыть дело!
Тьфу ты, пропади оно все пропадом! Я вспомнил сильную ссору с наследником, который возмущенно кричал: «жиды во время тяжкой войны взыскали с России громадную контрибуцию самым бесцеремонным образом!» А император посоветовал ему не совать нос, куда не следует. Почему?
Ёкарный бабай! Юрьевская! Ну точно! И не один раз! Она и за железнодорожников-концессионеров просила!
Этого в справке не было. Сам вспомнил.
— Ваше Величество! — обеспокоенно обратился Черевин. — С вами все в порядке?
— Ты о чем?
— Лицо красными пятнами покрылось.
Я отмахнулся. Снова впился в справку.
Глаз зацепил абзац, в котором упоминалась некая компания «Грегер, Горовиц, Коган и Ко». Жуткие воры. Мало того, что заставили армию воевать с турками голодной и босой, так еще нынче судятся с казной. Требуют возмещения убытков на 28 миллионов! И уже выиграли суд первой инстанции.
— Что про этих скажешь? — спросил, уже предчувствуя, что услышу в ответ.
Черевин заерзал, аж стул заскрипел.
— Давай честно и откровенно. Как на духу.
— Не смею!
— Да что с тобой!
— За них ходатайствовал сам граф Лорис–Меликов.
— Лорис⁈
— Да. Но его попросили.
— Кто!
Черевин потупил взгляд в пол.
— Кто⁈
— Мадемуазель Шебеко.
— Вава? — я потрясенно откинулся на спинку стула.
В висках застучало. Картина не складывалась, распадаясь на мелкие фрагменты. Перед глазами замелькали видения. Эполеты, юбки, толстые пальцы, унизанные перстнями и пересчитывающие деньги, Оля на песке манежа, заплаканные глаза Варвары Шебеко, врывающаяся в кабинет дуся…
— Налей мне воды, — попросил.
Петр бросился исполнять.
Даваясь, выпил стакан.
Чуть успокоился.
Начал анализировать.
Я могу понять, что дуся, пока была Долгоруковой, имела серьезный гешефт с разных дел, действуя через свою протеже, через Ваву, и Александр ей потворствовал. Ее положение до женитьбы с царем было крайне шатко, и он хотел ее обеспечить. Даже таким позорным образом, как откаты.
Эх, Ваше Величество, Царь-Освободитель! Что же вы такая свинья!
Но сейчас-то что ей нужно? Денег мало?
Я вспомнил письмо-завещание для Саши, обнаруженное мной на столе. Три миллиона. Три! Мало ей⁈
Бабская душа — потемки. Варвара наверняка действовала по ее указке. Конфидентка и родственница — Вавина сестра замужем за Катиным братом.
Но что же Лорис?
Черт! Я же с первого дня подозревал, что они похожи на сообщников! Он заручился ее поддержкой, чтобы протолкнуть свой проект и иметь доступ к самой тайной информации? Очень похоже.
Но причем тут тогда воры-евреи и террор?
Хотя чему я удивляюсь? Пройдут годы, и новое поколение отечественных тузов начнут щедро жертвовать на революцию. Не ведая, как просчитались. Как своими руками вырыли себе яму…
И эти грегеры и варшавские, подобно морозовым и рябушинским, могли наступить на те же грабли. Выкормили на свою голову волков, а те взяли да грохнули руку кормящую, царя-батюшку. Вот и получили евреи вместо конституции антисемитские законы Александра III. И выкуп в казну железных дорог с параллельным расследованием. Кажется, Полякова тогда уличили в краже сорока миллионов. Сорока! Это при том, что военно-морской бюджет России сейчас не дотягивает до тридцати.
А я все диву давался, отчего Сталину хватило пары пятилеток, чтобы за счет ограбления крестьян провести индустриализацию, а Российская империя и за полвека не справилась? Вот и ответ. Вечный русский ответ. Воруют!
Боже, как все сложно!
— Ваше Величество! — осторожно окликнул меня Черевин.
— А? Что? — с трудом вернулся в кабинет.
Петр смотрел испытывающе. Как человек, поставивший все на одну карту. Хорошо понимая, что ему откровенность может выйти боком.
Я забарабанил пальцами по столу, собираясь с мыслями.
— Ты вот что, Петр Александрович…
Генерал замер в ожидании приговора.
— О чем я? — мысли не желали подчиняться, ускользали как мышки. — Да, справка, кончено, убойная. Нету слов… III Отделение… Справки писать вы молодцы… Но назову вещи своими именами. Ты, генерал, был назначен шефом жандармов. И не справился. Ни воров не покарал, ни с крамолой не совладал…
Черевин возмущенно вздернул голову и обиженно пояснил:
— Зачем вы так, Ваше Величество? Воров покрывают на самом верху. Как мне действовать, если в расследованиях всплывали имена ваших братьев?..
— Молчи! Не все еще сказал. Назначение тебя товарищем министра внутренних дел и соответствующее снятие с руководства жандармами — это признание твоего провала. Будешь спорить?
Петр Александрович понурил голову. Крыть ему нечем. Он действительно оказался не на высоте задачи обеспечения общественной безопасности. И моей личной — тоже. Взрыв в Зимнем дворце, как и несколько других покушений, предотвратить не смог.
— Хочу поручить тебе сложнейшее дело, — на меня уставились ошеломленные глаза. — Да, да, ты не ослышался. Никто тебя с поста снимать не собирается. Знаю, что ты человек кристальной честности, никогда не искал и не будешь искать для себя личной выгоды. Только ты — и никто другой. Мне нужно всю эту шушеру банкирскую к ногтю прижать. Так по ней вдарить, чтоб только перья во все стороны полетели. Берешься?
— А как же… — он так растерялся, что попроси я сейчас больше не пить, согласился бы без раздумий.
— Ты о покровителях?
— О них, — Черевин будто в прорубь с головой нырнул.
— По каждой персоне докладываешь мне лично. Я приструню. Ох, как приструню! Про княгиню Юрьевскую забудь. Начнет Лорис палки в колеса вставлять, сразу ко мне. Нет неприкасаемых!
— Правда? — не поверил Черевин, напомнив мне персонажа из одного польского фильма. Там сыщик из уголовки также удивился, когда ему разрешили забыть о законах. — Но, государь… Взять ту же девицу Шебеко. На ней же клейма негде ставить, а она крестная ваших детей. О ней давно в салонах судачат, что больно хваткая.
— Думаешь, она может быть связана с этой шайкой?
— Давно и очень крепко.
Я про себя матернулся. Вот вам и кандидат на роль сообщника тех, кто коршуна на мое окно натравил. «Приманка спущена сверху», –утверждал Путилин. И ведь не докажешь.
— Петр Александрович. Все дела, что тебе поручаю, довольно деликатного свойства. Нужна конкретика, а не пересказ слухов из петербургских гостиных. Не прими мои слова за связывание рук. Наоборот. Копай. Копай так глубоко, как сможешь. И отбери себе в команду лучших и перетряхни 1-е Делопроизводство, избавься или изолируй засланных казачков, чтобы не получилось, как с Клеточниковым. Сам понимаешь, дойдет дело до суда, будут нужны железные доказательства. У этих голубчиков денег хватит на лучших адвокатов, на подкуп свидетелей и присяжных.
— Это — да, эти могут, — понурился Черевин.
— Начни, пожалуй, с интендантской истории. Она посвежее, и целая армия в свидетелях. Сам же на своей шкуре испытал.
— Было дело, — генерал грустнел с каждой минутой. — Трону «Грегер, Горовиц, Коган и Ко», вылезет генерал Непокойчицкий, бывший начальник штаба балканской армии.
— Трогай! В камеру его!
— Даже так? — поразился Черевин. — Сразу прибежит великий князь Николай Николаевич Старший, начальник Непокойчицкого.
— И он в доле был?
— Не исключаю.
— Докажешь, посажу его под домашний арест.
— Ой, не сносить мне головы!
— Охрану себе организуй. Где большие деньги, там без киллеров не обойдется.
— Киллеров?
— Наемных убийц.
Вот ни разу не напугал. Все ж таки Черевин боевой генерал и смерти смотрел в лицо чаще, чем в рюмку. Хммм… Нет, в рюмку чаще, я забыл.
— Давай, Петр, запрягай. Извини, что навешиваю такой груз, но других у меня нет. Можешь для затравки Варшавского в кутузку упечь. У нас в городе положение чрезвычайной охраны. Так что можешь не скромничать.
— Варшавский зять Полякова. Который Самуил, а не Лазарь, — задумчиво произнес генерал.
— Ну и хорошо! Прибежит договариваться, денег тебе предложит, а ты и его в камеру. Чтобы зять не скучал.
— А Непокойчицкого? — загорелся Черевин, словно крылья обрел.
— И этого туда же! Я ж тебе сказал.
— Не может быть!
Черевин ушел как бетонной плитой придавленный. Но и с огоньком в глазах. Понял, что красную дорожку ему застелил на самый верх. Если не споткнется по дороге. Тогда костей не собрать — затопчут, здрасти не сказав.
Интересно, а каков здесь процент отката господам в золотом шитье на мундирах? Сомневаюсь, что большой. За долю малую продаются — святые времена!
Что же касается меня, то все так запутано! Эх, дуся, дуся! Что же мне с тобой делать?
— Можно? — попросился Ширинкин.
Думал, будет докладывать о завтрашней засаде, а он с порога меня огорошил.
— Поступило анонимное письмо, что в дворцовую аптеку прислано взрывчатое вещество в виде пилюль доктора Люжажа.
— Кто такой?
— Никто не знает. Перетряхнули все провизорские запасы и ничего не нашли. И этикетки такой нету.
Я вздохнул:
— Та же история, что с коршуном. Пугают меня. Хотят до нервного срыва довести.
— Я говорил!
Отвечать не стал. Если все правильно понял, заказчики этих преступлений мне известны. Доказать не докажу, но капиталов лишу. Посетовал, что не догадался сказать Черевину, как буду оценивать эффективность его работы — по возвращенным в бюджет деньгам. Но еще не поздно.
Эх, мне бы ночь простоять да день продержаться.
Завтра 1-е марта 1881 года. Роковая дата цареубийства. И ровно месяц, как я нахожусь в теле Александра II.
Ничего толком не успел, ни на что серьезно не повлиял. А планов на будущее припас изрядно. Удастся ли их осуществить?
Все решится завтра.