— Валик… — Останавливает она меня.

“Муж может вернуться”, — прямо жду этой фразы. Но мне все равно. Нет никакого мужа — сейчас нет.

— Твой отец ничего мне не говорил, — продолжает Любовь, и моя ладонь замирает на ее шее.

— Что?.. — спрашиваю с недоумением. — При чем тут?..

— Твой отец не давал мне вводные, как ты выразился. Я знаю, что случилось с твоей мамой, потому что работала с ней весь последний год.

Смотрю на нее, не понимая смысла слов.

Работала с мамой?..

А потом до меня доходит.

Откидываюсь на спинку дивана. Из меня будто одним махом вытекла жизнь. Чувствую себя оболочкой, как засушенная куколка бабочки.

— Я знаю, как это тяжело… — Любовь ласково гладит меня по спине, будто ребенка.

— Не хочу говорить об этом, — сквозь зубы отвечаю я.

— Но…

— Я же сказал! — рявкаю я и пытаюсь встать с дивана, но снова на него оседаю — пол уходит из-под ног.

Любовь смотрит на меня с беспокойством, но хоть не пытается утешить.

— Тебе нужно об этом поговорить. Твоя психика не выдерживает.

— Выдержит, никуда не денется, — сухо говорю я. — Мне просто нужна передышка.

— Конечно, нужна, — отвечает Любовь таким тоном, будто мы говорим о разном. — Ты как тигр, который бросается на прутья клетки. Но клетки нет, она только в твоей голове.

— Что это значит? — смотрю на нее исподлобья. Даже молчание ее настораживает.

— Это значит, что ты сражаешься сам с собой. Ты создал проблему с отцом, а ее на самом деле нет. То, что ты чувствуешь к нему, — это не злость. Это такая форма любви. Ты весь о любви, Валик, — с каким-то материнским сочувствием говорит она. — Тебе его не хватает. И тебе не хватает мамы — до боли, до желания причинить себе вред.

Она делает паузу, достаточно долгую, чтобы я понял — это не выдумка, не терапевтический прием. Она действительно так считает.

— Нет-нет-нет! — Я сжимаю кулаки. — Зачем ты снова всю эту херню с мамой поднимаешь? И я не причиняю себе вред!

— Алкоголь, драки — это аутоагрессия, — спокойным тоном отвечает она. — Это эмоции, с которыми ты не можешь справиться, поэтому направляешь их на себя.

Я выдыхаю. Протираю лицо ладонями.

— Все, хватит… Я просто очень устал…

Она сцепляет руки на коленях, мнет пальцы. Смотрит внимательно — сейчас скажет что-то важное.

— Знаешь, о чем мы говорили с твоей мамой на последней встрече? — Ее голос вздрагивает, меняется, в нем слышит тепло и боль одновременно. — Мы говорили о тебе. О том, каким ты вырос замечательным, сильным и талантливым человеком. О том, что она тобой гордится.

Я зажимаю глаза ладонями, к горлу подкатывает комок слез.

— Заткнись… Пожалуйста, заткнись… — умоляю я.

Но Любовь продолжает:

— Она сказала… — ее голос ломается. — Она… сказала… — голос становится еще тише, — что мечтает увидеть, каким мужчиной ты станешь. Но уже понятно, что ты будешь сильным, как отец, и добьешься всего, чего захочешь. И не сломаешься. И не станешь равнодушным.

Дрожь пробегает по телу. Слезы — горячие и горькие, проступают между пальцами, которыми я давлю на веки.

— Она сказала, — продолжает Любовь, — что ты поэт, даже когда заколачиваешь гвозди. Что ты из тех людей, которые садят деревья в пустыне.

— Ей, наверное, уже много обезбола к тому времени вкололи. — Я улыбаюсь сквозь горючие слезы.

Любовь ласково сжимает мою ладонь.

— Она сказала, что тебе, возможно, будет сложнее всего, потому что ты еще не умеешь отпускать.

— Я скучаю по ней… — голос дрожит, и слезы катятся градом. — Я очень по ней скучаю… — В груди режет, кажется, сердце сейчас разорвется. — Я был рядом, когда она умирала. Отец сидел на краю кровати и держал ее за руку. Я слышал, как он говорил маме: “Ты просто теряешь оболочку, моя женщина с крыльями, но все равно остаешься со мной”. Он замолчал, наверное, ждал ответа, но она уже была очень слаба. Может, вообще уже его не слышала. И потом он сказал: “Найди меня, Мира. Найди в следующей жизни. Только лучше пораньше, чтобы у нас было больше времени”.

Рыдаю, плечи ходят ходуном.

— Когда аппарат показал остановку ее сердца, — продолжаю я сквозь всхлипы, — папино сердце тоже остановилось. По-настоящему остановилось — даже дефибриллятор использовали. Но потом снова пошло.

Чувствую, как на мою ладонь, сжимающую ее руку, капают ее горячие слезы.

— Тебе нужно принять то, что ее больше нет, — мягко говорит Любовь. — Ты не был на похоронах, ни разу не навестил ее могилу — мама для тебя будто еще в больнице. Тебе нужно проститься с ней. Нужно к ней съездить.

Опускаю голову, тяжелую, горячую. Из меня будто тоже ушла жизнь.

Какое-то время я просто сижу и рвано дышу, словно в каком-то вакууме, в космической пустоте. Я думаю о маме, об отце, о детстве. О том, как мы были счастливы. Воспоминания, светлые, теплые, накладываются одно на другое, как листы в папином блокноте.