Я должен был уйти — обещал же себе, что просто узнаю ее маршрут, и все. А вместо этого стою в соседней кассе и слушаю, как гулко в груди колотится сердце. Колотится так, что темнеет перед глазами.

Она со своим мужем.

Он смотрит на нее ровно. Без огня, без любви. Будто перед ним просто женщина.

Я прямо сейчас могу все решить. Подойти к ней, взять за руку и не отпускать. Любовь вскинет голову, взглянет мне в глаза — со страхом, но и с огнем, которого в глазах ее мужа нет. И тогда он заметит пожар между нами, почувствует ожогом на коже. И все будет кончено.

Я просто заберу ее себе. И не отпущу. И никому не отдам. Я без нее просто пепел.

— Что у вас? — спрашивает продавщица. Усилием воли отвожу от Любови взгляд.

Хватаю с прилавка первое, что попадается под руку — коробок спичек с логотипом супермаркета, и снова впиваюсь в нее взглядом. Мелочь из кармана достаю не глядя. Машинально беру коробок и жду, когда ее муж расплатится.

Иду за ними на безопасном расстоянии, но будто примагниченный.

В голове полный бардак. В душе — полный раздрай.

Как далеко я могу зайти? Не хочу ей навредить, но и кукушкой поехать тоже не хочу. Интересно, она видела, как я рисовал ее портрет на стене теплоузла?

Ночь была светлой, а окна домов черными, словно квадрат Малевича. Снег падал редкими серыми хлопьями, будто лунный пепел.

Я представлял, что Любовь стоит у окна и подглядывает украдкой за тем, как я рисую. От этого сердце билось даже в подушечках замерзших пальцев, которыми держал баллончик с краской.

Я не отступлю, говорил же.

Возвращаюсь в мастерскую. Думал, после встречи с ней полегчает, но становится только хуже. Как будто внутри меня застыла пустота и не дает дышать. Ложусь на диван, смотрю в потолок, на котором треснула штукатурка. Трещина будто рисует ее профиль.

Я завяз в мыслях о ней. Хочу орать, хочу бежать, но вместо этого просто лежу и пялюсь в потолок.

Мы едва знакомы, если подумать. Я знаю, где она обедает — в маленькой закусочной с зелеными шторами, там суп подают в керамических мисках. Знаю, в какую ездит парикмахерскую — на углу улицы с лавкой старинных книг. Знаю, на какую сторону выходят окна ее спальни — на север, туда, где зимой солнца не бывает, только лунный свет. А о ней самой почти ничего не знаю — но хочу узнать. Просто чтобы стать ближе.

Как выплеснуть из себя эти долбанные мысли?..

Я знаю как.

Иду в рабочую часть мастерской. Здесь все как всегда: пыль на полках, заляпанных краской, запах олифы и холод такой, что пар идет изо рта.

Ставлю холст на мольберт. Тюбики с краской закладываю за ремень: кадмий желтый, ультрамарин, охра, кадмий красный, белый, фиолетовый — мой патронташ художника.

Разминаю пальцы.

Меня аж потряхивает от эмоций, от лютой необходимости придать им форму, текстуру и цвет.

Кажется, будто сейчас во мне, в самой сердцевине, происходит что-то важное. Такое чувство, что я смогу что-то нащупать — свой голос, свой стиль. Как в темноте, когда тянешь руку к стене и вдруг находишь выступ, которого раньше не замечал.

Я словно всю жизнь шел к этому моменту.

Не думаю о композиции, о свете, о перспективе — кисть будто живая, сама меня ведет. Сначала краска ложится пятнами — густыми, тяжелыми, как следы на мокром песке. Потом линиями — резкими, нервными, похожими на кардиограмму. Кажется, еще чуть-чуть, и что-то проявится на полотне…

И вдруг кисть зависает в воздухе.

Что-то не так. Не то.

Снова…

Блять, да что такое?!

С таким же азартом я мог бы бить посуду или бежать стометровку. Это выброс адреналина — и все. Пустой кайф, химическая реакция тела, которое хочет убедить мозг, что он жив. Но где здесь я?!

Размазываю краску по холсту пальцами, запястьями, локтями. Это не боль, не пустота, не ядовитая привычка к отсутствию женщины, которую люблю, — а просто! какая-то! хрень!

Смотрю на кисть — деревяшку с щетиной — и не понимаю, что с ней делать. Я словно внезапно разучился рисовать.

Ледяные мурашки пробегают по позвоночнику.

Швыряю холст в дальний угол.

— А-а-а-а-а! — ору, обхватив голову руками.

Да пошло все в жопу!

Не-е-е-ет, не в жопу — в топку!

Хватаю с пола кипу холстов и тот, с недорисованными сливами, тоже.

Все, что я делаю, не имеет смысла.

Мое творчество не имеет смысла.

Пусть все сгорит — до тла. До пустоты.

Пусть все исчезнет.