— Хочешь кофе? — спрашивает меня Любовь. Ее голос плавно вливается в голову, проникает в кровь и разносится по венам. Это похоже на сон.

Я действительно почти сплю, потому что на ногах провел уже полутора суток. Ну как на ногах… Конкретно сейчас я сижу на пассажирском сиденье белой Hyundai Kona. После Гелика мне здесь тесно, ноги не вытянуть. Или, может, дело не в тачке, а в том, как я себя чувствую — заперт, зажат, на меня давят со всех сторон. Но я слышу ее голос, и кажется, что все хорошо.

Все действительно хорошо, раз я здесь. Это куда больше, чем я рассчитывал получить, когда продумывал идею с плакатами.

Из клуба мы с Пельменем на такси отправились прямиком в типографию и еще до ее открытия напечатали пять плакатов с изображением “Моны Лизы”. Затем поехали ко мне в мастерскую и худо-бедно нашли четыре рамки нужного размера, последний плакат приклеили прямо на холст.

Потом, уже слегка протрезвевшие, поехали рассовывать плакаты по контейнерам — так, чтобы искусство возвышалось над грудой черных мусорных пакетов, рваных ботинок и пластиковых бутылок.

Я назвал этот перформанс “Апофеоз искусства”.

Контейнеры были непростые — они стояли у высотки, в которой жил директор музея изобразительного искусства. Чинуша и делец до мозга костей. Вадим Вересаев, папин агент, когда-то открыто назвал его бухгалтером, а не деятелем искусства, за что получил пожизненный запрет на вход в музей.

Когда Пельмень понял, кто живет в этом доме, тотчас же испарился, и я остался вести оборону в одиночку, как истинный художник.

Светало.

Я надеялся пообщаться с самим директором — и, думаю, с десяток ожидающих зрителей тоже — но до него черед не дошел. Какой-то пацан в куртке цвета хакки, с обветренным лицом и квадратным подбородком решил поинтересоваться, что означает мой перформанс.

— Искусство не нужно объяснять, — очень вежливо ответил я. — Кто-то увидит в этом протест против мертвой классики, а кто-то, наоборот, — крик о том, что людям сейчас не до искусства, не до истинных ценностей. Вот ты сам что видишь?

— Вижу картину в мусорном контейнере, — ответил он с кривой ухмылкой. — Это тоже что-то значит?

— Да, — охотно кивнул я. — Это значит, что ты лох без капли воображения. Видишь, сколько оказалось вариантов прочтения!

Потом была драка.

Я смутно ее помню. То ли от того, что получил по голове, то ли от того, что все происходило слишком стремительно. Менты оказались неподалеку. Точно! Помню, что орал: “Это перформанс! Это, блядь, творчество! Отъебитесь!” Но они меня не услышали.

Начальник опорки оказался с чувством юмора и, продержав меня до вечера, сказал, что отпустит, если за мной приедет “кто-нибудь из взрослых”.

Все “взрослые”, которым я мог позвонить, сегодня были очень заняты. А может, дело не в этом. Может, я бы в любом случае позвонил Любови, — потому что она единственная, кого я хотел видеть.

И вот я сижу в ее Hyundai Kona возле опорного пункта. В салоне пахнет шоколадом — не искусственной гадостью, а самым настоящим. Дворники ритмично, с тихим шорохом сметают с лобового стекла хлопья снега. Смеркается.

Я вспоминаю, о чем так давно хотел спросить у Любови:

— Какую музыку ты любишь?

Поворачиваю лицо к ней, а она ко мне, и расстояние между нами будто сужается. Я на мгновение обмираю внутри — от нахлынувшего ощущения близости.

Любовь моргает и переводит взгляд на экран у приборной доски, открывает список песен. Я улыбаюсь. Она тоже что-то почувствовала, точно почувствовала, иначе бы не забыла, что мы говорим только обо мне.

— Вот… — бубнит она себе под нос. — В основном, что-то лирическое, из классики.

Пробегаю взглядом по избранному: “Stairway to Heaven” Led Zepplin, “Bohemian Rhapsody” Queen, “Hotel California” The Eagles, “Free Bird” Lynyrd Skynyrd, “Purple Haze” Jimi Hendrix, “Start Me Up” The Rolling Stones… Я бы и Лепса ей простил, но тут… тут просто джекпот!

— Послушаем все, — говорю я, нажимая на первую песню, и откидываюсь на спинку кресла. — Теперь можно и за кофе.

Надеюсь, ближайшая точка находится в паре сотен километрах отсюда.

По салону разливается мягкий, мелодичный риф электрогитары, и становится еще теплее, еще интимнее.

Что-то между нами изменилось, я чувствую. И она, наверное, тоже.

Украдкой бросаю на нее взгляд, чтобы не давить, дать ко мне привыкнуть.

Мне давно не было так хреново: башка трещит, кости ломит, в глазах песок. И при этом так хорошо!..

“Ooh, it makes me wonder…”