Выдерживаю паузу, чтобы Любовь осознала всю важность моего каминг-аута, и в этот момент отчетливо чувствую, как тяжело и гулко колотится сердце.

Сглатываю комок в горле. Это самое сложное признание в моей жизни.

— У меня такое впервые. — Плотнее прижимаю телефон к уху. Жар гуляет по телу волнами. — Я всегда встречался с ровесницами, в эту сторону даже не смотрел. Но тут… — Морщусь словно от боли. — И теперь все — только она. Остальные будто и не женщины. Это нормально, а, док?

Вот эта пауза меня напрягает. Я разлепляю глаза, чтобы острый свет электрических ламп ускорил работу мозга.

Любовь же сейчас меня пошлет…

— Она бывшая моего отца, — поспешно лгу я. Твою мать… С нажимом тру глаза пальцами. Твою мать! — А еще нынешняя жена бывшего мужа моей мамы… В общем, они когда-то поменялись парами, если коротко. Что ты скажешь на это, док? Будет какой-нибудь совет?

Вслушиваюсь в тишину в телефоне. Ну скажи хоть что-нибудь!

— Да… — с некоторым напряжением говорит Любовь. — Понятно, что может увлечь в таких женщинах.

Ну и дебил…

— Мне пора, — скомкано говорю я. — Спасибо, что ответила на звонок. — И сбрасываю вызов.

Мне словно четырнадцать.

Просто пиздец…

Больше никогда не буду звонить ей по-пьяни. Ни-ко-гда!

Поднимаюсь. Телефон снова вибрирует в руке. На экране целая карусель сообщений. Последнее превью от сестры: “Придешь?”

По животу словно прокатывается вал, подгоняя содержимое желудка к горлу. Я делаю пару шагов к приоткрытому окну и, вцепившись в подоконник, дышу колючим, до пощипывания в носу, воздухом. Вглядываюсь в улицу, пытаясь ухватиться за детали, отвлечься от позыва тошноты.

В многоэтажке напротив одно из окон светится неоново-голубым. Под фонарем окурки на грязном снегу, будто птичьи следы. Возле ржавого контейнера облезлый рыжий кот лижет вытянутую лапу. Из груды мусора торчит икона.

Я распахиваю глаза. Икона?.. Самая настоящая.

Святыня в мусорном контейнере. Святыня не моя — я больше по чертям, чем по Богу — но чья-то.

Кто-то мощно хлопает меня по плечу. Я отвлекаюсь — Пельмень, однокурсник, уже бывший — и снова перевожу взгляд на икону. Нет, не показалось.

— Здоров, Валик! Ну ты как?

Концентрирую взгляд на Пельмене. Он в своем стиле: футболка с этно-принтом, выбеленные волосы до плеч.

— Да лучше всех! — говорю. — Смотрю, жена тебя еще не постригла.

— Ну так я ж главный, — улыбается он, блеснув дыркой вместо резца. Я в той драке сломал большой палец. До сих пор ноет, зараза.

— Сиги есть? — спрашиваю. — Мои внизу остались.

Прикуриваю и даю прикурить Пельменю — он такой ушатанный, что не может выбить искру.

— Слушай… — Пельмень прицельно-пьяно смотрит мне в глаза, не с первого раза попадая зажигалкой в карман джинсов. — Вспомнил, как ты вот так же на открытии выставки твоего отца давал прикурить статуе. Потом ты в СМИ мелькал чаще, чем он сам… А правда, что тебя на двое суток из-за этого закрыли? Типа хулиганство.

— Неправда. — Хотели, но не закрыли — отец разобрался.

— Веселое было время.

— Ага… Я на секунду.

Зажав ладони под мышками и сигарету в зубах, выхожу на улицу. Снежинки хлещут по телу, как осколки стекла. Вытаскиваю икону из контейнера.

Икона небольшая, с альбомный лист, написана на деревянной доске, местами подпаленной. Краска кое-где потерлась, на ней видны легкие трещины.

На иконе изображена Дева Мария с маленьким Иисусом на руках. Свет фонаря тепло и мягко бликует на их лицах. А вокруг — грязь и снег.

И тут, будто благословение, на меня сваливается идея.

Возвращаюсь в клуб с иконой.

— Слушай, — говорю я Пельменю, — ты еще работаешь в типографии? Есть идея, как весело провести время.