С тех пор, как умерла мама, я даже не заходил в эту часть мастерской, а сейчас врываюсь в нее, будто беру штурмом. Я уже соскучился по этим запахам — смеси старых масляных красок, грунтовки и свежего дерева.

Куртку швыряю на стул, холод тотчас же набрасывается на открытые участки тела — шея, руки, лицо — здесь не натоплено.

Выбираю холст сорок на сорок с грунтовой поверхностью. Ставлю его на мольберт, на столе рядом сгребаю в сторону все барахло и кладу тюбики с масляными красками. От холода пальцы едва держат кисть, при этом лоб горит, и живот почему-то тоже.

Рука будто водит кистью сама по себе — передает на холст образ прямо из моей головы. Делаю быстрый набросок, формирую половинки слив. Всего тринадцать — по числу осколков в дизайнерском зеркале. Объекты крупные, чтобы были отчетливо видны и бархатистая мякоть, и темные ямки от косточек, и сладкий сок.

Будет картина в технике Ван Гога — густые фактурные мазки, яркие насыщенные оттенки. Фиолетово-лиловая, как цвет ее юбки, кожура и темные впадины косточек контрастируют с медово-желтой мякотью. Мякоть так реалистично сочится соком, что Любовь почувствует влагу на кончиках пальцев, даже когда будет просто смотреть на эти сливы.

У меня стояк все время, пока я рисую. Если Любовь не поймет, что к чему, то хреновый она психолог.

Набросок готов. Отхожу на шаг, чтобы оценить результат. И что-то во мне обрывается.

Я не смогу показать ей картину. Это будет настолько откровенно, что почти пошло. Пошлее только персики.

Какого хрена я вообще это рисую?!

Она меня завела, выбесила — вот какого!

Все эти стандартные фразы, скрипты встреч, тон голоса — как смирительная рубашка. А я просто хотел ночью прогуляться с ней под колючими звездами. Заправить прядь волос за ухо. Взять ее лицо в ладони…

Этот набросок — порыв, помутнение. Какие нахрен сливы?

Мы общались меньше часа, чужие друг другу. Ну реально, что за херня со мной творится?

Сажусь на табуретку, разрисованную красками. Обхватываю ладонями затылок.

У меня будто крыша поехала. Может, мне реально нужен психолог? Просто не она.

Как же тяжело на душе…

Достаю из кармана джинсов визитку, вбиваю ее телефонный номер в контакты и нахожу в мессенджере. На фото Любовь крупным планом, с распущенными волосами, улыбается — как улыбалась, когда я спросил на парковке ее имя.

Смотрю на фото, увеличиваю его, рассматриваю в деталях. Так жжет в груди… Как в детстве, когда хотел зареветь, только намного сильнее, и реветь я не хочу.

Снимаю с мольберта набросок со сливами и ставлю новый хост такого же размера. Домашку все равно же должен сделать, верно?

“Что мне нарисовать?” — думаю я, и ответ приходит быстрее, чем заканчиваю вопрос.

Делаю углем набросок ее портрета — она крупным планом, в полупрофиль, в свитере крупной вязки, с распущенными волосами. Такой я впервые увидел ее на парковке.

Когда я писал портрет в последний раз? На занятиях в академии? В коем-то веке мне пригодились знания, которые там получил.

А до этого я рисовал портреты только в детстве — просил маму позировать, дарил ей наброски. Потом вырос и перестал дарить — это же не искусство.

То, что я рисую сейчас, тоже не искусство, но у меня и цель другая.

Делаю легкий набросок на композицию. Располагаю ее голову в центре, но оставляю пространство для взгляда. Намечаю общие линии, силуэт. Расслабляю руку, чтобы почувствовать материал: грифель в пальцах, холст под грифелем. Рисую тени, закладываю пятна.

Я хочу этим портретом рассказать о женщине, которая попала мне в глаз солнечным зайчиком, как Снежная королева — льдинкой в глаз Кая, только наоборот. Еще о том, что я вел себя как мудак, но остановился и не стал еще большим мудаком. О том, что рядом с ней я каждую встречу буду поджариваться на медленном огне, но это меня не остановит.

Смотрю на портрет — я увлекся. Хотел сделать рисунок под живопись, но уже получилось много деталей, даже появилась какая-то законченность. Не буду писать поверх маслом — пусть останется рисунок углем. Черно-белый. Это даже правдивее.

Карандашом уточняю детали. Растушевываю пальцем тень на скуле — и замираю. Я словно касаюсь ее лица, словно глажу ее, ласкаю. От этого щекотка в груди только усиливается.

Через балкон иду с рисунком в соседнюю мастерскую — мою спальню. Включаю музыку, разжигаю камин, портрет ставлю на стол, подперев статуэткой. Лежу на диване, сцепив руки под головой, смотрю на портрет, освещенный огнем камина. Блики оживляют рисунок. Взгляд кажется чуть влажным, ветер легонько треплет волосы...

Что мне делать, Любовь Сергеевна?

Это же тупик. Мне даже смотреть в твою сторону огнеопасно, а мы будем видеться два раза в неделю: в кафе за маленьким столиком, как на свидании, или запираясь от всего мира в кабинете.

А еще нам надо как-то вести диалог, чтобы ты меня не послала, но при этом не забралась в голову.

У меня хорошее воображение, но я не представляю, как разрулить эту ситуацию. Ну как?..