Глава 21 Таких не берут в космонавты

«…Если почитать текущую прессу, то от количества пропадающих в мире детей волосы становятся дыбом. Пишут, что только в России пропадает 15 000 в год, а во всем мире счет идет на сотни тысяч. Но все это, как оказалось, не совсем правда. Правда заключается в том, что согласно официальным данным ICMEC детей в мире ежегодно пропадает восемь миллионов. Вдумайтесь в эту цифру. Куда пропали все эти люди?

Для удовлетворения страстей педофилов, для колдовских ритуалов, для тестирования косметики, для донорских органов и прочего, о чем все часто пишут — 8 000 000 в год несколько многовато. Это надо чтобы в мире каждый второй был или людоед, или педофил.Тогда и нужны такие объемы «поставок».

Западные конспирологи, шокированные новыми данными ICMEC, пребывают в недоумении. Они десятилетиями ведь рассказывали про сотни тысяч пропавших. А тут, выясняется, только в США в год пропадает 800 000 детей. Почти миллион.

Один миллион детей в год это значит, что 1% семей США раз в год отдают ребенка непонятно куда. Поскольку детство длится до 18 лет, то статистика за 18 лет — 18 000 000. То есть чуть ли не каждая пятая семья в США, получается, теряет ребенка. Он исчезает бесследно…»

(По материалам СМИ планеты Земля)

Ответить красноармейцу Петру я не успел.

Виноват в этом был тот, третий, что находился рядом с нами в помещении.

Он до этого момента вёл себя относительно тихо.

Я поначалу попытался с ним заговорить, задал несколько вопросов, но ответа не получил.

— Мне он тоже ничего не сказал. — махнул рукой в сторону молчуна красноармеец. — У него с головой что-то совсем неладно.

С головой…

У всех нас с головой не совсем ладно. У каждого что-то да есть. У кого — больше, у кого — меньше.

Так одна бабушкина знакомая говорила. Она — врач-психиатр. Правда, сейчас уже на пенсии.

— Нет психически здоровых, есть — не дообследованные.

Это, если доктора-пенсионерку процитировать.

Вот такие часто и теряются, становятся потеряшками. Из дома уходят, из медицинских организаций — тоже.

Сара Моисеевна, когда ещё работала, одну хитрость придумала. Из её психиатрического диспансера тоже побеги пациентов случались. Они же хитрые, откуда угодно ускользнуть могут. Вот для таких она и придумала у диспансера притворную остановку общественного транспорта построить. Понятно, что никакой автобус или троллейбус там не останавливался. Но, беглецы частенько там на лавочку присаживались и их ждали. Они же умные! Зачем себя утруждать и пешком в сторону дома двигаться, если на транспорте это можно сделать. Сел и поехал. Вот таких умников отсюда и в отделения обратно забирали. Если сбежит кто, первым делом эту остановку и проверяли. Очень часто покинувших без разрешения диспансер там и находили.

Наш сосед бродил туда-сюда, к нам не приближался, только иногда искоса поглядывал.

Ну, и ладно. Ходит и ходит. Нам разговаривать не препятствует.

Тут же он на меня бросился. Не дал Петру ответить.

Вроде, и причины никакой этому не имелось. Ничем я его не провоцировал.

Я отпрыгнул в сторону. Успел — наш сосед был, как там правильно сказать, немного примороженный. Тормозной. Так ещё говорят.

Он, ну, который не в себе, по инерции сделал несколько шагов и… замер.

Стоит и стоит. На стену смотрит. На ней же закорючки местные засветились. Типа — надпись. Только она не горизонтальная, как у нас, а по кругу. Так тут пишут.

У меня на предплечье — тоже по кругу. Когда в ней знаков прибавилось после сдачи «неваляшки», этот круг в диаметре увеличился — надпись длиннее стала. Только у меня на руке закорючки маленькие, а на стене сейчас — каждая чуть ли не с мою ладонь.

— Смотри. — Пётр мне указал на стену.

— Вижу.

— Что это?

— Надпись какая-то, — ответил я красноармейцу.

Поразглядывать долго изображенное на стене нам не дали.

— Подойти к стене, — раздалась команда. Голос, её произнесший, опять был какой-то не совсем правильный.

— Подойдём? — повернул ко мне голову красноармеец.

— Пошли, чего уж…

Наш третий слова не промолвил, так и стоял, на стену пялился.

В стене появились три отверстия, ровно по количеству находившихся в помещении.

— Руку вложить сюда, — прозвучала следующая команда, а над каждым отверстием в стене замигал значок.

— Что, руку? — Пётр опять посмотрел на меня.

— Туда засунуть просят. — кивнул я на отверстия.

— Зачем это? — красноармеец даже спрятал руки в карманы шаровар. — Перетопчутся.

— Не бойся.

Я тут уже привык к манипуляциям с руками. Сдал что-то найденное — предъяви предплечье, туда тебе эквиваленты обмена добавят. Берёшь что-то — обратная процедура.

Я заголил предплечье и вложил руку в отверстие. Ладонью вверх, как тут делают.

Пётр, как и все мужики, начал это делать ладонью вниз. Это — ещё одно гендерное различие. Женщины чаще руку вперёд вытягивают ладонью вверх, лица мужского пола — вниз. Не все, но — чаще.

— Ладонью вверх, — подсказал я красноармейцу.

Отверстие в стене было довольно большим и я мог видеть, как по моему предплечью засновал туда-сюда красный лучик.

Больно не было, только немного пощипывало кожу.

На внутренней же стороне предплечья появился рисунок, опять же что-то округло-непонятное.

Уже второй он у меня будет. Первый — метка сборщика. Караванщики мне свою поставить не удосужились.

— Подписание контракта закончено, — почти одновременно было сказано мне и красноармейцу.

Наш третий всё так и стоял, тупо смотрел на стену со значками.

— Его не возьмут, — озвучил очевидное Пётр.

— Таких не берут в космонавты, — глупо пошутил я.