Я шагнул в свет, и за спиной опустился купол. Уйти отсюда теперь можно только одним способом. Закончить бой.

Нас вышло шестеро. По расписанию должно было быть семеро, королевская битва всех финалистов разом, но седьмого не объявили, и распорядитель буднично объявил его техническое поражение.

Кто-то на трибунах свистнул. Я скользнул взглядом по тем, кто остался.

Михаил стоял в дальней четверти поля и на остальных не смотрел вообще. Только на меня. Среднего роста, темные короткие волосы, лицо обыкновенное, какое забудешь через минуту, если не знать, чего оно стоит.

Сегодня на нем была броня, а в руках он держал посох. Не кристальный, не сгусток своей родовой магии, а именно посох — длинный, темного дерева в серебряной оплетке. Я никогда прежде не видел его с этой вещью.

В групповом он дрался голыми руками, лепил кристалл из воздуха и никого там не считал стоящим того, чтобы доставать оружие. Сейчас достал. Око мягко скользнуло по посоху, и я почувствовал, как от него по руке Михаила идет уплотнение Духа: реликвия собирала его силу и жала ее к пределу. Он подготовился. Ко мне, не к турниру.

Между нами подходили к центру арены еще четверо. Четверо лишних, как бы это ни звучало высокомерно.

Софья Кавелина, капитан второй кавелинской семерки, проигравшей нам во втором раунде групповых. Степняк Святослав Зубов, плечистый и спокойный. Дарья по прозвищу Тумак из южан, гибрид Мага и Практика. И бледный молодой человек, которого объявили как Кирилла Терентьева — тонкий, с белой кожей и темными кругами под глазами.

Дарья перехватила мой взгляд, мазнувший по ним и сосредоточившийся на Михаиле, и это ее явно задело. Я увидел, как дернулась ее щека.

— И ты тоже! — сказала она низко, с хрипотцой. — Считаешь, что тут тебе противник один Михаил, а мы так, мебель?

Я посмотрел на нее прямо:

— Считаю.

Она хотела ответить, но не успела. Распорядитель в ложе поднял руку, и над полем ударил сигнал — долгий вибрирующий тон, прошедший по куполу и по костям.

Четверо сорвались с места по двое, не сговариваясь, но по очевидной логике турнира: убери сильных, останешься сам. Дарья и Софья пошли на меня, Святослав и Кирилл — на Михаила.

Михаил качнул посохом снизу вверх коротким, небрежным движением, и из песка перед ним вырос и пошел волной прозрачно-сизый, выгнутый дугой гребень кристалла. Он больше не скрывал свое особое телосложение и его свойства, но посох позволял творить кристаллы даже быстрее, чем в финале группового раунда.

Гребень накрыл Святослава и Кирилла на половине разбега. В ту секунду, когда волна Михаила накрывала второго, тот закрылся щитом из пламени. Я зацепил это пламя самым краем Ока, и оно меня обожгло изнутри узнаванием. Темное. В нем сидела та самая чужая, маслянисто-вязкая нота, что совсем недавно впихнул в меня судья.

Кирилл нес тот же темный Дух, а значит, они были связаны. Я не стал думать об этом сейчас, но запомнил.

В любом случае пламя ему не помогло. Что его, что Святослава снесло с места и разбросало в стороны, несмотря ни на какие блоки, и всем сразу стало понятно, что, продолжи Михаил, они бы просто погибли.

Я тоже встретил своих. Дарья шла первой, низко, тараном, Софья — на полшага позади, уже лепя в воздухе гроздь летящих лезвий. Я качнул секиру с плеча, и она пошла вниз тяжелой головой, набирая в падении поистине страшный импульс. В тот же миг я толкнул в нее Дух, и оба полумесяца зеркальной стали налились алым по всей кромке.

Пламя загудело, и я провел секиру одним широким взмахом наискось, поперек захода их обоих. Лезвия Софьи, влетев в этот огненный порыв, лопнули и осыпались каменной крошкой — пламя сожрало их в воздухе.

Дарью удар встретил уже на излете, на самом пике мощи. И ее таран, напор, сила — все это было в секунду смято и раздавлено. Они переглянулись. Я стоял, опустив секиру, полыхающую диким огнем, и наверняка им обеим стало ясно: второго захода они также не переживут.

Софья первой подняла руку, объявляя о сдаче. Калечиться зря за уже проигранное столичная кровь не собиралась. Дарья постояла еще несколько секунд, тяжело дыша и перекатывая желваки, но и она сдалась. Они отступили к краю купола и встали там, сложив руки.

Святослав и Кирилл последователи за ними. Уйти из-под купола по-прежнему было нельзя до завершения финала.

Михаил пошел ко мне неторопливо, опустив посох концом к земле, и остановился шагах в десяти. Гул на трибунах притих, будто зрители разом подались вперед в ожидании.

— Рад, что ты дошел, — сказал он. Голос был такой же обыкновенный, как лицо. — Я, честно говоря, боялся, что ты не появишься, после того как пропустил третий раунд. Было бы жаль. Очень хотелось сойтись с тобой по-настоящему. Если бы я взял это пари, не встретив тебя тут, оно не стоило бы ничего. Победа была бы пустой.

И это была не поза: он и в самом деле так думал. Большая редкость. С теми, кто меня хотел убить, я говорил часто, а с теми, кто хотел просто узнать, чья возьмет, и уважал во мне противника заранее, — почти никогда.

Перехватил секиру удобнее. На эти ровные слова у меня был свой ответ: тяжелый, не сказанный вслух. Если я выиграю, получу право обратиться к роду Кавелиных со своим желанием, призом индивидуального этапа. Получу рычаг против Георгия в Вязьме, против всех его тихих заготовок. И я получу самого Михаила, потому что по условию пари он уходил ко мне под начало.

Я бился не за сам титул победителя, а за свою жизнь, и проиграть не имел права.

— Тогда проверим, кто сильнее.

— Проверим. — Он поднял посох, и серебро на нем тускло блеснуло.

Мы сорвались навстречу.

Арена передо мной встала гладкой и прозрачной стеной сизого кристалла в три моих роста, и белый свет купола преломился в ней, разошелся по граням и лег на песок дрожащими полосами.

В тот же миг по верхней ее кромке проросли и сорвались грозди летящих лезвий — длинных, граненых, идущих веером мне в грудь и лицо. Стена была, чтобы не подпустить, лезвия — чтобы прощупать, как уйду под давлением. Уходить я не стал.

Наполнил секиру алым пламенем до полутораметрового шлейфа и пошел прямо на лезвия, вращая ее перед собой широкой восьмеркой с тем низким гудением рассекаемого воздуха, от которого закладывает уши.

Лезвия влетали в пламя и лопались, не долетев: алое плавило кристалл на лету и роняло его шипящей капелью. Жар стоял перед лицом плотной стеной, и я шел прямо сквозь нее.

Дошел до стены и взял ее с одного удара, наискось: пламя проело в кристалле борозду, а вес проломил остальное. Стена осыпалась внутрь грудой звонких осколков.

Михаила за ней не было.

Под ноги мне выскочил гладкий желоб кристального рельса, и я понял, куда он ушел, но на долю мгновения позже чем нужно. Он сместился рывком вбок и вверх по своей же опоре, и оттуда, с фланга, на меня уже шли новые грозди лезвий, а из пола вокруг лезли сталагмиты, отрезая отход.

Его магия не делилась на удар, защиту и уход. Это было одно слитное движение. Я поймал корпусом начало залпа и не стал тормозить: вместо торможения откинул левую руку и выбросил из нее короткий пых алого пламени, назад и вниз.

Отдача доразвернула меня в воздухе, увела с линии лезвий, позволив приземлиться уже под их веером. И прежде чем сталагмиты успели сомкнуться, я прошел между ними и снова попер на Михаила.

Сто с лишним килограммов стали в моих руках не были балластом. Я гасил ими инерцию на разворотах, отталкивался выбросами огня там, где ноги не успевали, водил тяжелую голову секиры как маятник, чтобы продвигать меня самого в нужную сторону.

Пусть я получил это оружие буквально полчаса назад, но ощущение было такое, что сражаюсь им уже долгие годы. Это было что-то почти мистическое, что оставалось списывать лишь на качество секиры и на увеличившуюся после формирования Столпа мощь Ока.

Михаил держал дистанцию, мобильность и кристалл, читал поле через резонанс кристаллов, поверх него — тем чутьем гения, которого не объяснишь, и угадывал, куда я пойду.

Я держал давление, ближний бой, пламя, а также то, чего у него не было совсем, — ровную, запредельную выносливость. Читал его Оком, разбирая слитный поток на части и предсказывая направление всех атак.

Один раз я его достал. Загнал в угол его же сталагмитов, поймал момент, когда он не успевал уйти рывком, и обрушил секиру сверху, всем весом тяжелой головы и всем алым пламенем, что держал на ней.

Он подставил посох. Реликвия выдержала, серебряная оплетка спружинила и загудела под нагрузкой. Удар не прошел насквозь, но разрубить посох и не было моей главной целью.

Я навалил на блок вес секиры и силу Ядра разом, и сила эта пошла через каркас, через плечи, в руки и в сталь, единым жестким столбом. Михаила под этим столбом повело.

Кристалл под его ногами спрессовался, выехал из-под подошв. Опоры не стало, и он на полушаге потерял равновесие, но ушел кувырком в сторону, разрывая дистанцию длинным толчком кристалла.

Вывод мы сделали одновременно, каждый свой. Он понял, что в силовой размен ему нельзя ни под каким видом, что в ближнем я снесу его вместе с реликвией, и больше не принимал ближнего вовсе: рвал расстояние раз за разом, едва я подходил.

Мне стало ясно другое: взять его можно только на упреждение. И началась игра в салочки.

Я ловил Оком тот короткий перелив в его потоке, что всегда предшествовал рывку, и слал секиру туда, где он должен был возникнуть. Однажды угадал чисто.

Он выметнулся с рельса влево, и моя секира уже ждала там: алое лезвие прошло по его боку. Но доспех выдержал. Тот доспех высочайшего качества, что он надел именно из-за меня: не кристальный, чтобы не пасть от моего пламени, а кованый и плотный. Пламя оставило на нем лишь длинную оплавленную полосу, но тела не достало.

Он ушел не сбавив хода.

Раз Михаил обманул меня сам. Обозначил рывок вправо, бросил туда кристальную тень — ложный отблеск своего хода. Я повел секиру на отблеск, а он ушел в другую сторону. Тяжелая голова с гулом провалилась в пустой кристальный песок, и пыль поднялась мне по пояс, а он в этот момент ударил в спину.

Подловить наверняка не выходило ни ему, ни мне. Пару раз он провел ко мне свои лезвия, и доспех белого змея звякнул, лишившись нескольких чешуек. Мастера Вяземской Академии явно не рассчитывали, что их творение будет участвовать в бою подобного масштаба.

Мы шли вровень — удар в удар, обман в обман, — и стадион над нами буквально выл от того, что идти вровень мы не имели никакого права. Сквозь гул прорывался сорванный, захлебывающийся голос комментатора, и я ловил из него обрывки между разменами.

Трибуны раскололись надвое. Столица ревела за Михаила, регионы — за меня, и я слышал, как сквозь рев за Михаила в общий гул вплетается и растет другое. Как часть его же болельщиков, заведенная немыслимостью того, что видела, перетекает на мою сторону.

Я не давал этому себя коснуться. Это было не чудо, а выжатый всеми моими резервами результат трех лет нечеловеческих усилий.

Да, мне повезло во многом.

Повезло с кровью. Если бы мои родители не были Ясеневыми, даже будь я Практиком, никогда бы не смог достичь того же темпа роста, и мой Дар, открывшийся настолько рано и столько раз меня выручавший, вряд ли бы проявился.

Повезло с учителем. Встреча со Звездным была невероятным совпадением, буквально вселенской удачей, запустившей всю мою историю. Без нее, будь хоть тысячу раз наследником Ясеневых, я бы до сих пор жил в деревне как Сашка-Чучело.

Повезло с братом. Вирр, появившийся в моей жизни после трагической смерти его матери, не только стал моей психологической опорой и причиной двигаться дальше в некоторые моменты, но и источником Духа Зверя в голове, без которого я бы как минимум не создал тройное Ядро.

Все три этих удачи были невероятны по своей сути. Первая удача дала мне силу Практика. Вторая — силу Мага. Третья — силу Зверя.

Но сила сама по себе — это как кусок железа. Больше силы — больше кусок, только просто куском нельзя сражаться. Его надо превратить в оружие. Нужно раскалить его в пламени сгоревшего прошлого, выковать тысячей ударов из сотни боев, закалить в чане с пролитой кровью и слезами потерь.

Только тогда получится что-то достаточно острое, чтобы встретиться в равном бою с первым гением планеты, взращенным родом с почти безграничными ресурсами, властью и возможностями.

Может быть, поэтому я сейчас так легко и естественно ощущал в руках эту огромную секиру. Потому что впервые почувствовал и прочувствовал, что я сам был таким же оружием, выкованным уже мной самим из нескольких удач моей жизни ударами множества тягот и невзгод?

И спустя минут десять стало понятно, что это оружие прочнее того, что выращено в теплице и обернуто драгоценным серебром.

Каждый прием Михаила, в котором он уплотнял свой Дух через особое телосложение, что жал его кристалл к пределу и делал лезвия тверже алмаза, а стены прочнее стали, стоил ему непропорционально много энергии.

Я видел, как с каждым таким приемом из его центра уходит больше, чем должно бы, как уплотнение пожирает резерв жадно и голодно. Он был гением, и он был силен, так что в обычном бою этого никто бы не заметил. Потому что обычный боец сдох бы куда раньше, чем дотянул Михаила до дна.

Но мои пламя и физика держались. После формирования Столпа четкие границы между энергиями Ядра, Кольца и Ока размылись, как минимум потому, что вся новая сила содержалась именно в Столпе. Поэтому его Дух я мог использовать на что угодно: хоть в Ядро для физики, хоть в Кольцо для пламени, хоть в Око для восприятия.

Но основа не изменилась. Я мог продолжать сражаться там, где Маг выдохся бы уже несколько раз. Разумеется, я тоже выдыхался, ведь у меня, в отличие от Наташи, не было почти буквально бесконечной энергии, впитываемой телом с той же скоростью, с какой она тратилась. Но я все-таки делал это куда медленнее Михаила.

Его рывки стали короче, кристалл вырастал медленнее, паузы между потоками удлинились, и в этих паузах он впервые начал дышать ртом. Пот выступил у него на висках и заструился по лицу, которое впервые за бой перестало выражать пустоту.

Кристалл, что он лепил теперь, выходил мутнее, без той алмазной чистоты, что в начале, а грани его плыли, словно силы уже не хватало стянуть форму до конца. Я начал навязывать свой темп. Перестал гоняться за его обманами и просто пошел вперед, сокращая дистанцию шаг за шагом, не давая ему оторваться и восстановиться, накрывая выбросами огня каждую попытку поставить опору и уйти.

Он ушел в глухую оборону, лепил стену за стеной, а я проламывал их одну за другой. Каждая стена под секирой шла трещиной от края до края, мутнела по излому и опадала, и алое пламя стекало по этим пластам, оплавляя их в труху прежде, чем они касались песка.

Всякому под куполом, и ему первому, стало очевидно: вскоре этот бой закончится.

И тогда он пошел ва-банк.

Замах я почувствовал Оком заранее — за целое мгновение до того, как он начался. Михаил собрал весь остаток, почти все, что у него еще было, в один-единственный удар.

Кристалл сошелся вокруг его посоха длинным, сверхплотным, сжатым его телосложением до предела и за предел копьем… Он метнул это копье прямо мне в грудь на скорости, на какой он не бил весь бой.

Я мог бы уйти, пусть и заплатил за это раной на боку или плече. Но не ушел, собираясь принять его лучший удар на себя, потому что считал его равным. Я должен был это сделать, чтобы потом, чем бы все ни кончилось, между нами не висело недосказанного.

Зажег весь Дух без остатка, рванулся вперед, встретил копье в лоб, взмахом подаренной секиры. Лезвие, окутанное ослепляюще-алым пламенем, встретилось с кристальным острием. Страшный, дикий удар вошел в меня, остановил и даже сдвинул назад на полметра, а в груди под доспехом что-то екнуло болью.

Но я устоял, а затем секира пересилила-таки копье-посох и вбила его в арену. Я увидел Оком, как опустели его Круги. Он почти выдохся, однако сдаваться не стал. Взмахнул рукой, создавая еще одну атаку, второй рукой притянул посох, наполненный его Духом, и снова начал отступать.

Не потому, что не был готов признать поражение, а потому, что хотел продолжать этот прекрасный бой, пока мог стоять. И я его прекрасно понимал, так что устремился следом, хотя мне этот удар тоже достался дорого: секира в руках впервые начала тянуть меня к земле.

В какой-то момент мы — Михаил, продолжающий отступать и атаковать меня кристаллами, и я, преследующий, — двигаясь по всей арене, оказались у того места, где стоял, дожидаясь конца нашей схватки, бледный Кирилл.

Михаил весь был сосредоточен на мне, не замечая ничего вокруг. Я в целом тоже, но, помня об увиденном черном пламени Кирилла, все-таки уделил ему часть внимания Ока. И как оказалось, не зря.

Между его ладоней внезапно вспыхнул темный огонь. Тот самый. Око обожгло той же маслянисто-вязкой нотой, только теперь ее было куда больше, и тянуло от нее не жаром даже, а каким-то сосущим холодом.

Воздух вокруг его ладоней задрожал и потемнел, и голубоватый свет купола в этом месте будто потускнел. Похоже, он по-тихому копил его всю драку и теперь выпускал разом в бок Михаилу, подгадав ту единственную секунду, когда тот был максимально не защищен от подобных ударов исподтишка.

В голове не было ни одной сложной мысли. Я не подумал про судью, про связь, про цену, про то, что бледный выносит сам себе приговор. Сейчас было одно короткое решение, уже принятое до осознания.

Он бьет в Михаила. Он хочет его убить. Михаил не увернется. Попадет — и Михаил мертв.

Не позволю.