Мир возвращался по частям, и первой вернулась тяжесть.

Чужая, налитая в руки и ноги до краев, будто их набили мокрым песком, пока я был без сознания. Но я лежал на спине, а под лопатками ощущалась мягкость матраса.

Пахло очень знакомо — столичными благовониями. Я открыл глаза и сразу узнал лазарет Академии по высоте белых стен и по рассеивающим лампам. Правда, вроде как это была одиночная палата.

Голоса расслышал не сразу, хотя, кажется, они были тут с самого начала, просто я не отделял их от собственного пульса.

— Говорю тебе, ровнее дышит. Со вчерашнего.

— Целитель тоже сказал. Дышит, и ладно, а толку?

— Тише вы.

Голоса я узнал сразу: Артем, Яков, Катя — и оттого, что они сидели здесь, рядом, в груди что-то разжалось. Попробовал повернуть голову на звуки, и шея отозвалась так, будто ее всю ночь держали в тисках. Звук, который при этом вышел из меня, был скорее выдохом сквозь сухое горло, но его хватило.

Скрипнул отодвинутый стул.

— Очнулся. Саш? Саша, ты меня слышишь?

Надо мной склонилась Катя с темными кругами под глазами и будто бы в той же одежде, в которой я ее видел в последний раз, только смятой. За ее плечом возникло лицо Якова, потом санитара, которого я не знал. Кто-то побежал в коридор звать целителя.

— Воды, — еле выговорил.

Стакан поднесли к губам раньше, чем я договорил. Вода была теплой, но сейчас не было на свете ничего вкуснее. Сделал несколько глотков, и горло перестало царапать.

— Лежи. — Яков придержал за плечо, когда я попытался приподняться. — Тебя три дня не могли вернуть. Лежи.

Вопросы посыпались разом, наслаиваясь: как я себя чувствую, помню ли вообще, кто они и что со мной было. Каждый вопрос требовал ответа, и каждый ответ повел бы меня туда, куда мне сейчас было нельзя: в подворотню и в те две стихии, что рвали меня изнутри. Я слушал их полминуты, а потом понял, что важнее всех этих вопросов один.

— Турнир, — сказал я, и все смолкли. — Что с турниром?

Они переглянулись. Катя посмотрела на Наташу, и я только теперь увидел, что она тоже здесь, стоит у окна, сложив руки на груди. Она и ответила — ровно, как читают список.

— Третий раунд закончился вчера. Остался финал. Семеро сильнейших, послезавтра. — Она помолчала ровно столько, чтобы я успел понять, к чему идет. — Тебя в третьем раунде не было, Саша. Ты лежал тут и в семерку не попал.

Я смотрел в беленый потолок и пускал это в себя.

Финал. Та самая единственная дверь, ради которой я ехал через полпланеты, ради которой столько пережил. Желание от Кавелиных, право на имя и на собственный клан в мире, где у безродного нет ничего.

И вот, дверь закрылась, пока я лежал без памяти. Значит, столица. Значит, все, на что согласился в случае проигрыша Михаилу, придется отдавать так, как уговорено, без скидки на то, что я был при смерти. Этот спор я проиграл, и было неважно, как именно.

Что-то во мне опустилось и легло на дно, и я не стал его поднимать.

— Понятно. Значит, поработаю на Кавелина.

— Не торопись, — Яков наклонился ближе, — есть еще вариант.

Я перевел на него взгляд. Лицо у Якова было серьезное, а не утешающее, и это серьезное стоило больше любого утешения.

Но в этот момент пришел целитель, прогнал всех к стене, минут двадцать водил надо мной ладонями и заглядывал куда-то сквозь меня тем особым взглядом, от которого по коже всегда бежит холодок.

Я лежал смирно, спрятав Ядро и Око, надеясь, что целителю не покажется странной кривая структура, которую я создал из своего Столпа. Вроде бы не показалась.

Он поднялся, сказал, что бушевать в теле перестало, что в целом я в порядке, что мне нужны покой и еда, и ушел, велев не вскакивать. Когда дверь за ним закрылась, ребята вернулись к кровати, и я наконец смог спросить то, что копилось.

— Как я сюда попал?

Рассказывали по очереди, дополняя друг друга, и картина собиралась медленно.

Меня нашли в проулке за складами. Без сознания и обобранного, в форме с оборванными нашивками. Кто-то из городских стражников узнал вяземского студента с турнира, дал знать в академию, и за мной приехали. Опознали, привезли, положили сюда.

— Целители сразу сказали, что лезть в тебя опасно, — Катя говорила тихо, придвинув стул вплотную. — В тебе дух будто с цепи сорвался. Они не могли понять, что это, а трогать наугад боялись. Решили, что это спонтанный прорыв. Сказали, помочь нельзя. Только ждать. Сидеть рядом и ждать, очнешься ты или нет.

— Мы и сидели, — буркнул Артем. От его обычной трескотни не осталось ничего, он был серый и притихший. — По очереди. Тут не пускают всех скопом, так что мы менялись.

— А Ян?

Они переглянулись опять, и в этом переглядывании было что-то, чего я еще не понимал.

— Ян, — сказал Яков, — это как раз тот шанс, о котором я говорил. Как тебя нашли и стало понятно, что можешь не очнуться к третьему раунду, он встал и ушел. Молча. Заперся у себя в комнате и не выходил двое суток. А когда вышел, был уже на Втором Круге.

Я приподнялся на локте, и на этот раз меня не удерживали.

— За два дня?

— За два дня, — кивнула Наталья. Она по-прежнему стояла у окна, но теперь смотрела на меня. — Я не знаю, чего ему это стоило. Думаю, мы и не узнаем.

Я подумал о рыжем, спокойном Яне, который раскладывал передо мной свои связки медленно и молча, и которому хватало одного боя, чтобы быть довольным.

Подумал, как он сидел один в запертой комнате и ломал себя об стену, потому что я оказался в таком состоянии. Эта мысль пришла не вовремя и не к месту, и я отодвинул ее, потому что главного еще не знал.

— И что дальше?

— В третьем раунде вышли Наташа, я и Ян, — ответил Яков. — Виктора забрали, Артем с Катей на одиночный вообще не записывались. Ты лежал. Нас осталось трое.

— И?

— Я вылетел в первую же минуту, — Яков сказал это без тени стыда, просто как факт. — Наташа продержалась дольше, но тоже без чудес.

— А Ян дошел, — тихо сказала Катя, — до самой семерки.

— Тенями, — качнула головой Наталья. — Он почти не атаковал, уклонялся. Когда оставалось уже близко к семи лучшим, на него ополчились сразу несколько человек, в том числе и Михаил, но Ян несколько раз использовал тот же прием, что в финале групповых, и сумел продержаться до момента, когда вырубили восьмого из оставшихся.

— Но он переборщил. Видимо, уход в тень жрет Дух страшно, тем более он только что прорвался. Как только объявили конец третьего раунда, рухнул на месте, впав в подобие комы. Целители с ним тоже ничего не могут сделать. Только ждать, когда он сам очнется.

— Зачем он это делал? — спросил я. — Если знал, чем кончится.

Молчание было недолгим. Ответила снова Наталья.

— Потому что по правилам можно отдать свое место в раунде другому. — Она оттолкнулась от подоконника, сделала пару шагов и остановилась у изножья кровати. — Он нам сразу так и сказал. Если дойдет до семерки и если ты к финалу очнешься, он отдаст свое место тебе. Вот только теперь, если не очнется он сам, чтобы официально это объявить, то ни ты, ни он в финал не пройдете. Техническая дисквалификация.

Я смотрел на нее снизу вверх и не находил слов. Благо Катя меня опередила.

— Что с тобой произошло?

После этого вопроса все посмотрели на меня. Им нужно было объяснение. Но полного объяснения у меня для них не было. Была только легенда, которую я начал собирать еще там, в проулке, в самой гуще боли, и теперь оставалось ее проговорить.

— На меня напали.

Они подобрались.

— В тот вечер я пошел погулять, и на меня вышел человек. Не знаю кто. Он что-то в меня вложил, какую-то силу, чужую — я такой не видел и не понял. Она и продавила меня на прорыв. Я не выбирал, не готовил, не копил. Меня просто разорвало этой силой изнутри, и я прорвался, потому что иначе бы она меня убила.

Все, что я сейчас сказал, было правдой до последнего слова, но не всей. Не назвал лишь, кто вложил в меня черную звезду. Назови я его, и слух мог бы дойти куда не надо. Так что это я держал при себе и собирался держать долго.

— Прорыв вышел кривой, — продолжил, и тут тоже лгать почти не пришлось. — Насильный, нестабильный. Я не знаю, когда смогу расти дальше и смогу ли. И он что-то сделал с моими Кругами. Повредил. Сам не разберу, что у меня сейчас внутри: Второй это Круг, или половина, или вообще не пойми что.

— Надо заявить, — Артем подался вперед, и в нем проснулась прежняя горячность. — Тебя чуть не убили на турнире в столице. Надо идти к организаторам, поднимать шум.

— О чем заявить, Артем? — переспросил я спокойно. — Что на меня напали? Улик нет. Свидетелей нет. Я сам не назову, кто это был. Меня нашли в проулке, и все, что у меня есть, это слова. На планетарном турнире ради одного безродного мальчишки из уездной академии никто не станет переигрывать третий раунд и трогать финал. Не та я фигура.

— Но…

— И это в лучшем случае. В худшем поднимется вопрос, что вообще со мной такое, почему у меня в теле бушевала непонятная сила и непонятные Круги. И тогда мне напрямую могут запретить выходить на финал. От греха. — Я обвел их взглядом. — Я только что узнал, что у меня есть шанс на этот финал. Не отдам я его ради того, чтобы пожаловаться в пустоту.

Они помолчали.

— Значит, не заявляем, — подвел Яков.

— Не заявляем.

* * *

Завтра наступило быстрее, чем я хотел.

Благо тело восстанавливалось очень быстро, потому что никаких реальных повреждений не было. Была лишь скованность после прорыва, к тому же Столп, даже кривой и расслоенный, лил в меня силу, какой раньше не было и в помине. Под усталостью, слабостью и всем подобным я уже чувствовал ее — спящую, но готовую подняться, стоит только позвать.

Зона под трибунами стадиона. В последний раз. Низкие своды глушили рев толпы наверху до ровного дальнего гула, как будто над головой было не сто тысяч человек, а море в шторм. Нас пустили сюда потому, что мы как бы пришли с одним из семерых финалистов, с Яном. Только Яна с нами не было.

Он не очнулся.

— Сорок минут до выхода, — сказал кто-то из распорядителей, сверившись с бумагами, и ушел.

Каждый делал вид, что не смотрит в сторону прохода, и каждый смотрел туда. Минуты текли. Над нами рос гул. Распорядитель вернулся, другой, постарше, с цепочкой на груди и списком в руке.

— Начало через полчаса, — говорил он, не глядя ни на кого конкретно. — Участник от Вяземской Академии, Суворов. Если он не явится за пять минут до начала, место аннулируется.

Он собрался уходить, но тут за спиной распорядителя в темном проходе возникло движение.

Ян шел. Если это можно было назвать так. Он висел на плече санитара, обхватив его за шею, и медленно переставлял ноги по одной, будто отдельно вспоминал, как делается каждый шаг.

Белый почти до синевы, и рыжина на этом лице казалась чужой, веснушки проступали, как ржавчина на снегу. Глаза были полуоткрыты, и под ними залегла та чернота, какой не бывает от бессонницы. Он явно только что очнулся и сразу поспешил сюда, и по каждому шагу было видно, чего ему это стоит.

Распорядитель обернулся.

— Я здесь, — сказал Ян.

Голос был сорванный.

— Я Суворов. Финалист от Вяземской академии. — Он перевел дыхание. — Я явился в срок и в своем праве. И я отдаю это право участия Александру Червину.

В гулкой тишине под сводами слова прозвучали тяжело и окончательно.

Распорядитель посмотрел на список, на Яна, на меня. В лице у него ничего не дрогнуло.

— Передача права участником лично, в срок, при свидетелях, — проговорил он, будто отмечая галочки. — Это допустимо. Я доложу организаторам. Ожидайте подтверждения.

Он развернулся и ушел в проход.

Я подошел ближе. Санитар чуть подался назад, и я осторожно обнял Яна, будто он мог рассыпаться.

— Спасибо, — сказал ему.

Других слов не было, да и эти были малы, но я не нашел больше.

— Тебе нужнее, — выговорил Ян в ответ, и я ощутил, как он попытался усмехнуться, но не смог. — Мне бои нужны. А желания их роду мне без надобности.

Санитар подвел его к стене и помог сесть на низкую скамью, и Ян сел, привалившись затылком к камню, прикрыв глаза. Дышал он часто и неглубоко. Ребята обступили его — кто опустился рядом, кто принес воды.

На несколько минут под сводами стало тихо и тесно, маленький теплый круг в гулкой каменной пустоте. Я стоял в этом круге и понимал, что место, на которое сейчас выйду, куплено вот этим.

Ян приоткрыл глаза и нашел меня взглядом.

— Слушай, — сказал он негромко, — я давно хотел спросить, да все случая не было. Когда выиграешь желание и создашь свой клан… возьмешь меня? Если не против.

Я не сразу понял.

— Тебя? Ты же из Суворовых. Ты наследник.

— Нет, — Ян качнул головой, и даже это движение далось ему через силу, — не наследник. И не хочу им становиться. Это ведь столько мороки. Управлять волостью, держать счета, ездить на советы… Это все не мое, никогда не было. Мне нужны бои с сильными. А в твоем клане, — он опять попробовал усмехнуться, и на этот раз бледно вышло, — боев мне хватит. Я же тебя знаю.

Я смотрел на него и понимал, что отказать было бы оскорблением, и что отказывать я и не хочу.

— Возьму. Если выиграю. Первым возьму.

— Тогда я первый, — Ян закрыл глаза. — Запомни. Первый.

— А я тогда второй, — сказал Артем.

Я повернулся к нему. Артем стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на меня с непривычной для него прямотой, без всегдашней ухмылки.

— Я тоже хочу, Саш. В клан. Я подумал, пока ты лежал, времени было много. — Он пожал плечами. — Я дворянин, да, но не основной ветви. Так, сбоку припека, и от меня роду ни тепло, ни холодно. Уйду к тебе, никто и не охнет.

— Без вопросов, — сказал я. — Второй так второй.

Обвел остальных взглядом — не нарочно, само вышло. Яков смотрел в сторону. Катя разглядывала свои руки. Наталья стояла чуть поодаль, и в лице у нее было то, что я научился читать очень точно. Тяжелый узел, который она не станет развязывать вслух.

Они все были при родах, где их ждали как наследников и кандидатов, где их уход стоил бы войн и разорванных договоров. Просить их я не имел права, а сами они молчали, и в этом молчании не было ни обиды, ни обещания.

Не стал тянуть из них ответ, легко сказав:

— Пока двое. Для начала хватит.

— Утвердили.

Распорядитель появился из прохода так же буднично, как уходил, и за его словами у меня в груди что-то встало на место.

— Передача права принята. Александр Червин заявлен в финал индивидуального этапа вместо Яна Суворова. — Он сверился с бумагой. — Выход через десять минут.

Он был не один. Следом из прохода вышли двое служителей, и несли они длинный плоский ящик. Темный, окованный по углам и такой тяжелый, что оба заметно кренились под его весом.

— И вот еще, — распорядитель кивнул на ящик, — это вам. Передано для участника Червина. От Михаила Кавелина.

Ребята переглянулись. Служители опустили ящик на каменный пол, и он стукнул по-настоящему тяжело.

— На словах велено передать, — распорядитель говорил без выражения, явно повторяя чужое, — он хочет, чтобы ваш бой вышел настолько честным и зрелищным, насколько это возможно. И чтобы у вас было чем драться.

Я понял, о чем речь. Мой топор не пережил группового боя в каком-то смысле по вине Михаила. Мне выдали новый из арсенала Академии, хороший, но это было совсем не то, и Михаил это знал. И вместо того, чтобы воспользоваться, прислал замену.

Я опустился перед ящиком и откинул крышку.

Внутри, в гнезде из темного бархата, лежала секира.

Двухлезвийная и цельнометаллическая, она лежала во всю длину ящика, от острия до пятки будучи почти с меня ростом. Два широких полумесяца зеркальной стали смотрели в разные стороны, и сталь была отполирована так, что в каждом лезвии плыло свое мутное отражение свода и моего лица.

Между полумесяцами, по оси, торчал граненый колющий шип — длинный и четырехгранный, для прямого удара навылет. Древко из вороненой стали, темное и без блеска, сужалось к острой пяте внизу, которой тоже можно было бить и колоть.

От секиры тянуло холодом и тем особым, ровным гудением, какое идет от настоящего духового оружия. Я взялся за древко и поднял.

Раньше сделал бы это с натугой — в ней было за сотню килограммов. Но сейчас я был на Столпе, и Столп переменил во мне все: силу мышц и плотность костей, а с ними ту глубокую опору, что идет из самого тела.

Секира пошла вверх легко и естественно. Я встал, развернул ее и перехватил поудобнее, примеряясь к балансу. Центр тяжести сидел высоко, у лезвий, тяжелая голова тянула за собой замах и сама добирала в ударе.

Качнул ее раз, другой, пробуя на размах в гулком пространстве под сводами. Воздух не просто разошелся перед лезвиями, а низко и протяжно загудел, рассеченный двумя полумесяцами зеркальной стали. Звук этот раскатился под низким потолком.

Ребята отступили на шаг. Секира легла мне в руки так, будто была сделана под них и весила ровно столько, сколько я мог поднять и скольким мог орудовать.

— Хорошее оружие, — сказала Наталья, и в ее голосе было то деловое одобрение.

— Очень, — согласился я и опустил секиру пятой на камень, пробив в нем дыру, несмотря на то, что не прилагал вообще никаких усилий.

Михаил прислал мне то, чем я собирался его сегодня одолеть. Не из глупости. Просто он явно хотел драться против меня в полную силу, чтобы потом не оставалось ни тени сомнения, чья взяла. Я не знал, восхищаться этим или готовиться к худшему, и решил, что одно другому не мешает.

Ребята обступили меня в последний раз перед выходом. Артем хлопнул по плечу, Катя сказала что-то быстрое и сбивчивое, чего я толком не расслышал, но это наверняка было важно. Яков просто посмотрел и кивнул, и в этом кивке было все, что он не умел сказать словами. Наталья встретила мой взгляд и продержала его на полсекунды дольше нужного.

— Иди и сделай его, — сказала она.

Ян у стены приоткрыл глаза.

— Выиграй, — выдохнул он. — За двоих.

— Выиграю, — сказал я. Не похвальбой, не для бодрости, а как говорят то, что уже решено и не обсуждается. — Обязательно выиграю.

Распорядитель ждал у прохода. Я закинул привычно секиру на плечо, как когда-то закидывал топор. Только эта была другая: тяжелее, злее, подходящая обновленному мне и потому уже своя.

За спиной остались друзья, остался Ян, отдавший мне свое место и едва держащийся на ногах, осталось все, чем было куплено это место. Впереди, за каменной аркой, в белом дневном свете гудел стадион на сто тысяч глоток, и где-то там, на песке под прозрачным куполом, меня ждал тот, кому я проиграл групповой и кому теперь должен был ответить.

Я был на Столпе. У меня была секира. И в этот раз я шел побеждать.