Гриша снова заговорил первым:

— Александр. Слушайте. Может, вы все-таки…

Он не договорил, но и так было ясно.

Вот оно. Просьба, которую я ждал со вчерашнего дня.

— Скажу как есть, — ответил я. — Если я сейчас пойду и разберусь, в моменте станет тихо. Но дальше по форпосту распространятся слухи, что вы слабаки, раз я решаю проблемы за вас. Родитель пришел заступиться за детей в школу. Понимаете, что это значит?

Они молчали, и по лицам было видно, что начинают понимать.

— Это значит, что вы для всех тут навсегда останетесь детьми и от вашего статуса ничего не останется. Репутацию такую заработать легко, за один мой выход. А отмыть назад почти не получится.

— И что нам, терпеть?

— Прямо сейчас я могу пойти и сделать им больно. — Я говорил медленно, чтобы все поняли. — А могу помочь вам разобраться с этим делом самим. Вопрос в том, готовы ли вы терпеть и ждать, когда разберетесь сами и станете от этого сильнее. Или не готовы.

Тишина после этого встала тяжелая, затяжная. Кто-то опустил голову, кто-то смотрел на меня, ожидая, что передумаю и сниму с них этот выбор. Я не передумал, сказав:

— До завтра. Думайте. Мне бы хотелось помочь, поверьте. Но лидер не тянет клан на себе, иначе клан в итоге утянет его за собой на дно. Захотите помощи — скажете, и я помогу. Только решите как именно.

Кто-то открыл рот ответить сразу, на горячую. Но я качнул головой, и он закрыл. Импульсивные ответы мне были не нужны. Я пошел к выходу, а потом в кузню, к своим двум часам у горна.

Двор форпоста встретил меня темнотой и прохладой, и пока я шел знакомой дорогой, в голову само пришло то, о чем ребятам говорить не стал.

Меня самого за эти две недели задирали еще дважды после первого раза с Петром. Первый был из моего отделения, злой на приезжего выскочку, второй из второго боевого с тем же поводом, слово в слово.

Оба раза я доводил дело до поединка, и оба раза у меня не получалось победить Четвертых Кругов. Но, хотя настолько же жесткая ситуация, как с Петром, уже не повторялась, крови я попортил обоим столько, бил так упрямо и поднимался так часто, что в конце концов они оба решили, что связываться со мной себе дороже.

И отстали. Не потому, что я их одолел, а потому, что показал: одолеть меня выйдет слишком дорого.

Ребятам нужно было ровно это. Свое собственное «не суйся», написанное их кулаками, а не моими. Но навяжи я им эту мысль сам, даже начни я их натаскивать, в критический момент, когда меня рядом не окажется, они могут дрогнуть.

Спасуют в нужную секунду, и тогда образ отморозка, к которому страшно лезть, выродится в драчуна, которого можно дожать. А это хуже, чем просто пассивность.

И я понимал, откуда в них это. Новобранцы Червонной руки выросли в относительном тепле. Банда при Игоре поднялась, врагов в Мильске еще мы вычистили, и эти ребята застали уже сытое, спокойное время, когда за тебя есть кому впрягаться.

Понятно, что у них были риски. Они выполняли боевые задания, сражались, травмировались. Но ни разу за эти два с лишним года не возникло ситуации вроде нападения Роканиксов или банды Большого, или ночной атаки Лисьего Хвоста.

У меня такого тепла не было. У меня за спиной была наука, вбитая буквально смертельными противостояниями. Их этой науке не учил никто. С одной стороны, это было хорошо. Но мало в ком из них был стержень, который позволил бы держаться. И для начала им нужно было заложить хотя бы его основу.

Назавтра день занял меня под завязку, до самого вечера, и я даже обрадовался этой плотности, потому что в ней не оставалось зазора на лишние мысли. Я пошел в кузню сразу по окончании тренировок, потом мы с Мишей коротко погоняли связки.

Нина опять ждала у входа в казарму, несмотря на уже двенадцатый час, и теперь лицо у нее было тоже разукрашено.

— Еще трое в лазарете, — сказала она. — На этот раз в столовой.

— Рассказывай.

— Мы сели обедать. Своей кучкой, как обычно. Подошли эти. Человек тридцать, и с ними несколько с Кругами из боевых подразделений. Сразу с ходу начали: вам тут не место, проваливайте и все такое. Кто промолчал, того не тронули. Кто огрызнулся или попытался дать сдачи, того начали бить.

— А служивые?

— Стояли вокруг. Смотрели, следили, чтобы совсем уж не покалечили. Не вмешивались, но и другим не позволяли.

Я кивнул, переваривая. Это уже не стычка работяг.

— Ты как сама?

— Живая. — Она не стала прибавлять к этому ничего. — Двоих уложила. Но одна я что смогу? Избили больше половины наших, троих унесли.

— Понял, — сказал я.

Ольга меня предупреждала еще в самом начале, прямо сказала, что блатной заход в элитный почетный форпост не примут и что мне это аукнется. Все так и вышло. И я был к этому готов.

Не нравилось мне другое: что покатилось это слишком быстро и слишком широко. За три вечера от пинков пятерым до избиения, по сути, всего моего клана прилюдно. Значит, ненависть к тем, кто попал сюда не по́том, а по знакомству, на форпосте была даже жестче, чем можно подумать.

Я прошел на середину, как вчера и позавчера, и обвел их взглядом. Помятые, злые, растерянные, они смотрели на меня и ждали.

— Решайте, — сказал я. — Сегодня в последний раз спрашиваю. Мне пойти и вмешаться лично или помочь вам пережить это самим? Я жду ответа.

Пауза повисла, и я уже думал, что она будет такой же глухой, как вчера. И тут от стены отделилась Нина.

— Можно я? — спросила она, но ждать разрешения не стала, повернулась к остальным. — Вы помните дорогу сюда: поезд, корабль? Все это стало возможно из-за этого человека, — она указала на меня. — Помните, как в Вязьме или Мильске вы слушали новости про его бои на арене? Про то, как он выиграл планетарный турнир? Помните, как у каждого из вас горели глаза? Вы думаете, он всего этого добился потому, что за него кто-то впрягался? Что его кто-то прикрывал и отмазывал, дрался за него с теми, кто сильнее? — Она оглядела их одного за другим. — И тут, в форпосте, за неполные три недели, что он здесь, он уже сделал так, что к нему не лезут. Не потому, что всех побил. Потому, что показал, во что это встанет.

Никто не перебивал.

— Он притащил нас сюда, — продолжала Нина, и голос у нее не дрожал, но стал ниже, — и это повод унижать не только нас. Это повод унижать и его. Каждый наш синяк ложится и на него тоже, понимаете вы это или нет. Мы хотели быть в клане Пламенева. Хотели ехать сюда. Так вот: хотеть мало. Соответствовать надо. Развивать его имя, а не топить. Иначе мы его недостойны, и нечего рядом делать.

Она замолчала и отступила к стене. И я увидел, как это пошло по всем, как огонь по сухой траве. Сначала один оттолкнулся от стены и сказал глухо: «Не дам, чтоб из-за меня ему было стыдно». Потом Гриша встал с койки: «И я». Потом еще один, и еще. Не по команде, а каждый сам по себе дозревая.

Я не вмешивался. А когда волна спала, переспросил, ровно и без подъема, чтобы они услышали цену своим словам:

— Сами, значит. Хорошо. Тогда вот что вас ждет, и слушайте внимательно. Вас будут бить дальше, а вы будете подниматься и бить в ответ. Раз за разом. Готовы к такому?

Запал у них чуть осел, я видел. Одно дело сказать красиво, другое — представить, как тебя снова валят на пол. Но Гриша кивнул первым, за ним остальные.

— Да.

— Тогда так, — продолжил я. — С сегодняшнего дня каждый вечер после работы и занятий у нас будет тренировка. Все, кто стоит на ногах, идут со мной. Есть огороженная площадка за казармами, ночью пустая. Туда.

— Может, лучше магию подтянуть? — подал голос кто-то из задних. — Или с Венами или Сердцами поработать, кому до перехода близко?

— Нет, — отрезал я. — Ничего из этого вам сейчас не поможет. Ни магия, ни Круги. Против вас, по сути, весь форпост. Такое не одолеть парой тренировок и даже парой десятков. Мы будем тренировать другое.

Мы вышли и добрались до тренировочной площадки. Я специально выбрал такую, что была сравнительно небольшой, но при этом одной из немногих, у которых были стены. Когда все вошли, я закрыл за нами ворота и смял пальцами толстый металлический шпингалет, чтобы его невозможно было открыть.

— Тренировка, сегодняшняя и каждая следующая, будет заключаться в том, что вы будете учиться получать удары и не ломаться.

Они смотрели на меня непонимающе, и я объяснил, потому что без этого вся затея превращалась в дурость:

— Вам не надо побеждать. Вы и не победите в любом случае. Вам надо добиться, чтобы к вам перестали лезть. А перестают лезть тогда, когда тому, кто лезет, самому перестанет это быть в радость. Когда он бьет, а ты встаешь и бьешь в ответ. Снова валит, ты снова встаешь и снова отвечаешь. Переломанный, в крови, когда уже страшно до тошноты, но ты все равно поднимаешься и бьешь. И вот тогда, пусть не сразу, но до того, кто тебя метелит, доходит простая вещь: смысла нет. Что ни делай, этот встанет и даст сдачи. Бить такого скучно и накладно. И тебя оставляют. — Я обвел их взглядом. — Сегодня я бью вас. Вы бьете в ответ. Вот и вся тренировка.

— Ты? — переспросил Гриша. — Нас?

— Я. Вас. — Я не дал этому повиснуть. — И раз вы сами этого захотели, сегодня я уже не остановлюсь, пока вы не ляжете. Каждый. Даже если будете просить остановиться, даже если будете умолять, я не остановлюсь. Бить буду так, что больно будет по-настоящему, до белых пятен в глазах. Но без увечий — я за этим прослежу. Ваше дело одно: продержаться сколько сможете, и подниматься, когда упадете. Отказов сейчас не принимаю. Передумать можно будет завтра, не сегодня. Начали.

И я начал.

Моей силы хватало на них с огромным запасом, так что никакой опасности для меня в этом не было ни на грош, и держать в голове требовалось только одно: не покалечить. Я двинулся в толпу.

Бил не в полную, расчетливо, и не кулаком даже, а Духом. Я бил и при этом лепил перед ударом плотную подушку чистого Духа. И она впечатывалась не в мясо, а в саму энергетическую структуру тела, в Вены, по которым у них тек Дух.

Удар такой бил не в точку, а во всю сеть, и боль от него была дикая, выворачивающая, ни на что не похожая, потому что болела не плоть, а энергетическая структура. А вот повреждений не было никаких, и если не переборщить, то теоретически такой прием даже ускорял развитие Вен и Сердца, стимулируя их таким образом.

Гриша полез первым. Размахнулся широко, со всей злости. Я пропустил его кулак мимо плеча, а в ответ положил ему подушку под ребра. Его согнуло пополам, выбило дыхание, и он осел на землю, хватая воздух ртом, с круглыми от боли глазами, не понимая, откуда столько агонии, если по нему вроде и не врезали толком.

Но он поднялся. Снова пошел, снова получил, снова сел. И снова встал.

Площадка быстро превратилась в кашу. Часть бросилась на меня кучей, думая задавить числом, и я гонял их, проходя сквозь толпу, как сквозь воду, раздавая эти выворачивающие тычки направо и налево, валя по двое, по трое за проход.

Часть, наоборот, кинулась врассыпную вдоль забора, и я ловил их у стенки, потому что бежать им было некуда. Нина встала против меня всерьез, со своим почти пиковым Сердцем, держала стойку, пыталась читать мои движения и отвечать.

Я отвесил ей ровно столько же, сколько всем, без скидки на то, что она держится дольше прочих. Это длилось долго. Полчаса, может минут сорок. Я не считал.

Работал методично, проход за проходом, пока стоящих становилось все меньше. Боль складывалась в них слоями, реальная мешалась с той, что приходила от бессилия, от того, что выхода нет, что их противник не устает и не отстает, а просто ходит и бьет, и поделать с ним нельзя ничего.

Кто-то под конец уже не вставал не оттого, что не мог, а оттого, что сломался внутри. Я доводил каждого до этой черты и шел к следующему. И когда последний осел в пыль и не поднялся, я сел на корточки посреди этого поля и стал ждать.

Перегруз в их Венах был силен, но никакого настоящего вреда подушка не нанесла. Минут через пятнадцать сбитая энергия начала сама выравниваться, разгоняться по каналам, искать новый покой.

Перекошенные болью лица понемногу разглаживались. Приподнялся на локте Гриша, ощупал бок, непонимающе уставился на свою же ладонь. За ним зашевелились другие.

Боль уходила из них, оставляя только звон в теле и совершенно ошалелые глаза. Минут через двадцать поднялись все. Целые, без единой царапины. И оттого, кажется, перепуганные сильнее, чем если бы я переломал им кости.

Назад в казарму шли молча. Тихо и оглушенно. Они еще не осознали то, что с ними сейчас произошло. Я шел последним.

В дверях остановил их.

— Запоминайте, — сказал в эту тишину. — У меня свои тренировки, кузня, свои дела, я не нянька. И с вами будет ровно то, что было сегодня. Вас будут бить. Вам будет больно и обидно. Так вот: терпите эту боль и бейте в ответ. Несмотря ни на что. Станьте сильнее вместе со мной, чтобы не осталось никого, кто посмеет к нам лезть. Времени у нас на это много, если задуматься. Годы.

* * *

Песок подо мной был горячим даже там, куда не доставало солнце. Я лежал, закрыв глаза, и слушал, как Красный океан с тяжелой ленцой накатывает на берег за грядой.

Гряда отрезала эту полоску от побережья перед форпостом, и сюда не доходил ни гул живущих людей, ни перекличка с постов. Только ближняя вода, шуршащая по белому песку.

Секира торчала рядом, всаженная в песок. Я лежал, раскинув руки, обсыхая после купания. Левая кисть тянула чуть меньше обычного: тепло размягчало зажатость в суставах и связках, что осталась от черного пламени и никак не хотела проходить, хотя прошло уже два с лишним года.

Выходной случался у меня едва ли раз в месяц, а такой, чтобы никто не дергал, и того реже. Я давно перестал ловить вину в ничегонеделаньи. Тело требовало своего, отдых был такой же работой, как утяжелители и спарринги, и сейчас я лежал, отдавал себя жару и не торопил время, потому что знал: спокойного будет мало. Скоро приедет новый набор, а с ним и перемены. Тихий день перед ними стоило прожить целиком, до последней капли.

Камешки заскрипели на тропе, что сбегала с гряды через расщелину.

— Так и знал, что ты тут, — сказал Миша. — Подъем, Саш. Приехали. И не только те, кого ты ждал.

Я открыл глаза. Миша стоял надо мной, в легкой рубахе с темными от пота пятнами, и щурился на воду. За два года он почти не изменился, только загорел даже пуще моего, так как был темноволосым. Но лицо у него было все то же — совершенно обыкновенное, только теперь с тонким белым шрамом через бровь и парой отметин на скуле.

— Кто еще? — спросил я.

— Сюрприз, — добавил он. — Пойдем, сам увидишь.

Я сел, потом поднялся, и моя тень закрыла его от солнца. В отличие от него я вырос за эти два года очень неслабо: перерос его на полторы головы, налился весом и мышцей. Кожа потемнела до ровного загара, а поверх нее тут и там белели рубцы, рытвины, разрывы и проколы, мелкие и крупные — память о почти безостановочных боях. Выдернул секиру из песка и положил на плечо.

Хотя я и спросил его, на самом деле сюрприза не было. Я почувствовал его еще вчера к вечеру, по тонкой теплой нити в затылке, что молчала два с половиной года и вдруг ожила — далекая, но ясная. Не стал об этом говорить ни тогда, ни сейчас, потому что Мише хотелось удивить, и отнимать у него это было ни к чему.

Прошло два с половиной года.

Я повторил это про себя, оделся и отправился следом за Мишей вверх по расщелине. Мы поднялись на гряду, и форпост открылся моему взору: серый камень стен, рыжие крыши казарм, плац, дымы над кузней, а дальше, за стеной, — бескрайняя рябь Красного океана до самого горизонта.

Дорога была покрыта клубами пыли и песка, поднятых только что подъехавшим к стенам караваном экипажей с новым набором. Уже наступил октябрь. В третий раз с моего сюда приезда.

Мы бегом спустились на равнину и вскоре уже встали у ворот. Из-за одного из огромных грузовых траков мне навстречу шагнул кусок тьмы.

Вирр был теперь метра три в холке, возвышаясь надо мной как медведь над ребенком. Черная шерсть сформировала на загривке плотную гриву, янтарные глаза горели ярким пламенем Духа, и от всей его туши тянуло энергией так тяжело, что воздух рядом будто загустевал.

Малый Камень Духа. Поразительный рост для Зверя. Я чувствовал его объем нутром и понимал, что по чистой энергии Вирр сейчас обошел меня, потому что эти два года он рос, а я стоял на месте.

На задней лапе у него не хватало пальца. Кусок правого уха был вырван, и рана затянулась рваным краем. По морде и бокам под шерстью виднелись рубцы. Мы оба вышли из этих двух лет одинаково мечеными. Наверное, он сражался даже больше меня.

Он неторопливо подошел ко мне, замер в паре метров. Пристально взглянул в глаза.

Связь раскрылась разом, без слов, как и всегда. Но теперь мысли Вирра были куда точнее и понятнее: он явно стал куда умнее после прорыва. «Я ходил далеко, я бился, я вырос! Я достоин, мы снова вместе, ведь так?» — одновременно говорил и спрашивал он.

— Да, — сказал я, широко улыбнувшись, — конечно, брат. Теперь мы будем вместе. Молодец, что вернулся.

На этих словах он рванулся вперед, снес меня с ног, навалившись, и я ушел спиной в пыль под его весом, обхватил руками толстую теплую шею и зарылся в нее лицом. Я не испытывал этого три с половиной года. С того самого дня в Рятке, когда он, положив в последний раз свою голову мне на плечо, ушел прочь искать свой путь. И после всего сумел найти меня даже на другом континенте. Это было маленькое чудо, которому я не мог и не хотел искать объяснений.

Вирр вылизал мне щеку и висок широким горячим языком, шумно сопя. Я держал его, не торопясь вставать, и плевать было на все остальное. Но потом вдруг раздался до боли знакомый голос, вырвавший меня из теплого воссоединения с шерстяным братом:

— А со мной не поздороваешься?