Утро на форпосте начиналось раньше солнца. Я проснулся в серой полутьме казармы даже раньше побудки — в духоте, которая за ночь не ушла никуда, а только загустела. Полсотни моих спали вповалку на новых койках, и в спертом воздухе стоял запах дороги и песка, не выветрившийся с приезда. Я полежал немного, считая удары ровные и медленные сердца, потом поднялся и пошел в душ.

Когда вернулся, уже одетый, набрал в грудь побольше воздуха и проревел на всю казарму:

— ПОДЪЕМ!!!

Приятно было видеть, что никто даже не подумал попросить еще пять минуточек. Все резко подскочили, продирая глаза, и начали собираться, включая Артема, Яна и Мишу. Когда в районе половины шестого в казарму вошли гости, почти все уже были собраны и готовы.

Их было четверо. Интендант форпоста, тот самый мужчина, что встретил нас в первый день, держался чуть в стороне. Рядом стояла Ольга в темном форменном кителе без украшений. Двоих других я видел впервые.

Один был грузный, низкий, с тяжелыми плечами и круглым, обвисшим над ремнем животом. Под мышкой у него была папка, даже толще интендантской. Второй был жилистый и сухой и мерил моих ребят таким взглядом, что даже мне становилось неуютно. Оба были Пятыми Кругами.

Когда по команде Ольги все построились, жилистый шагнул вперед, оглядел строй.

— Слушать один раз, повторять не буду, — сказал он. — Вы прибыли служить. Не учиться, не отдыхать, не славу зарабатывать. С этого дня у каждого из вас будет место, и место это вы получите по силе, а не по тому, кто вас сюда привел.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Те, кто на Сердце и выше, годны хоть в какое-то дело. Тот, кто на Венах, в дело не годен. Это суровая правда. Но по факту даже Сердца в рамках «Врат Морского Дьявола» — это мусор.

Грузный раскрыл папку и, не поднимая головы, добавил ровным и скучным голосом счетовода:

— Все, кто без Круга, шаг вперед.

Строй колыхнулся. Вышли почти все, кроме Артема и Яна.

— Теперь вперед только Сердца.

Десяток мильских и все вяземские, кроме Кирилла, шагнули вперед. Грузный обвел их взглядом и кивнул сам себе.

— Пойдете в снабжение, — сказал он. — Вы будете обеспечивать бойцов и служащих форпоста всем им необходимым. От снарядов для пушек до ниток для штопки. Остальные, кто на Венах, — в обслугу. Уборщики, поварята, гонцы — все такое. Мелкая работа не значит ненужная. — Он перелистнул страницу. — Остальное скажу на месте.

Нина чуть повернула голову, глянув на меня. Я кивнул. Вчера вечером я назначил ее лидером и ответственной за всех остальных, и девушка это назначение приняла с некоторой оторопью, но вместе с тем и с ответственностью. Я был уверен, что она справится.

Ян с Артемом остались стоять. Жилистый перевел взгляд на них, и я почувствовал, как Артем под этим взглядом подобрался.

— Двое на Кругах. — Он смотрел на них без приязни и без неприязни, как на цифру в графе. — В первое подразделение не пойдете. Туда берут с Третьего Круга, а у вас один да два. Пойдете ко мне, в седьмое боевое. Я капитан Дмитрий Ирматов. Форму получите и явитесь на третий плац на утреннюю тренировку. Все ясно?

— Так точно! — гаркнули в ответ Ян с Артемом.

Оставался Пудов, не имеющий в теле вообще никакого Духа. Жилистый Ирматов задержал на нем взгляд, явно не зная, в какую графу его вписать, и тут заговорила Ольга:

— Этого я забираю в канцелярию. Ты ведь не против, Пламенев?

— Никак нет!

Пудов моргнул, будто не сразу понял, что речь о нем, но почти сразу коротко поклонился.

Потом все получили форму, и казарма постепенно опустела. Миша к этому времени уже ушел на тренировку нашего подразделения, а я остался до конца, чтобы проследить за распределением ребят — Ольга позволила. Когда интендант захлопнул папку и ребята уже были готовы распределиться по позициям и заданиям, я отсалютовал офицерам, повернулся и пошел прочь. У меня был свой день.

Тренировки. Спарринги. День шел своим чередом, потный и привычный, и я почти не думал ни о клане, ни о распределении, потому что думать в эти часы было некогда.

Книжицу Симонова я прочел накануне по-тихому, когда казарма уснула. Тонкая, страниц пятнадцать, в потертой обложке без названия. Там не было ни одной техники, ни одного откровения, ни одного секрета, но в ней было то, что для меня, вероятно, сейчас даже ценнее.

Это были базовые принципы пути Практика. Как гнать Дух по телу, чтобы Столп срабатывал разом. Как брать энергию из Ядра точно и аккуратно — ровно столько, сколько съест движение, и ни каплей больше. Как выплеснуть все накопленное в один миг и не остаться после выжатым, как тряпка.

Симонов писал коротко, без красивостей. Это была выжимка. Опыт мастера, спрессованный до самой сути на его более чем вековом опыте, а возможно, и на опыте его учителя.

В коротком предисловии он объяснял, почему отдает это только сейчас. До перехода на Ядро такие приемы были бы мне во вред, писал он, потому что гонять Дух экономно можно лишь тогда, когда есть откуда его гнать и куда собирать, а до Ядра основы под это нет. Дописать до моей отправки в столицу он не успел: из-за слежки и спешного переезда в Рятку было не до того. Так что он передал ее только сейчас, через Пудова, чтобы ни единого следа между нами не потянулось.

Это был невероятный дар. Я получил ровно то, чего мне не хватало. К сожалению, прятать книжечку в форпосте было негде. Никаких сейфов или замков и даже носить при себе тоже не гарантия. Так что, заучив все, я запланировал сжечь ее так же, как руководство, полученное от Звездного.

К вечеру вернулся в казарму. Мои были на месте. Первый день службы они пережили, и по их лицам было понятно, что впечатлений у них более чем достаточно. Я сел на свою койку, оперся локтями в колени и оглядел их.

— Ну, рассказывайте, — сказал я. — Как день. Все целы?

Несколько человек заговорили разом, потом сбились, и слово взял один из мильских, постарше.

— Целы, Саша. Гоняли, конечно. Я полдня ящики с воротного склада на дальний таскал, думал, руки отвалятся. Но это ладно, это терпимо.

— Меня к кашеварам приставили, — вставил кто-то из новых, помоложе, и в голосе у него была обида, чего он сам же и устыдился. — Я думал, хоть к стене поближе, а тут котлы драить.

— Драй котлы, — сказал я ему ровно, без насмешки. — Тот, кто на стене стоит, без твоих котлов до вечера с голодухи помрет.

Он насупился, но кивнул. Я обвел их всех взглядом.

— Слушайте меня все. Вы сами сюда поехали, я никого силком не тащил. Значит, ответственность за это вы взяли на себя, и тяжелую службу будете тянуть сами, потому что иначе не вырастете и клан не вырастет. Будет трудно. Будут гонять, будут давать самое грязное, будут смотреть сверху, потому что мы тут пока никто. Такое терпите изо всех сил.

Я выдержал паузу.

— Но есть черта. Если над кем-то начнут издеваться, бить не за провинность, а лишь за то, что он слабый, вы должны будете сразу прийти ко мне. Сразу, в тот же вечер. Поняли разницу?

— Поняли, — отозвалось несколько голосов, и я по лицам увидел, что поняли не все одинаково. Но это ничего — главное было сказано.

Дальше они стали рассказывать, кого к чему приставили, и я слушал. Большинство день провели действительно вполне нормально. Одни на складах, другие на кухне или на починке.

Двое-трое промолчали, не стали говорить ничего, и я их не тянул за язык. Нина коротко доложила за всех в целом. Ян с Артемом отозвались, что отбегали первую тренировку у жилистого.

— Теперь так будет каждый вечер, — сказал я, когда выговорились. — Короткий сбор, чтобы видеть друг друга и знать, что все на месте. А раз в неделю, может, в полторы, сядем подольше, поговорим по-настоящему, кто как, у кого что. Я хочу вас знать, раз уж мы теперь вместе в одном клане. Все, можете отдыхать. Я пойду еще потренируюсь.

Они стали расходиться по койкам, а я наконец получил возможность без спешки изучить еще кое-что, приехавшее тем же эпипажем. В пристройке для доспехов стоял ящик. Длинный, окованный по углам, со знаком моего клана на крышке. Я поднял крышку.

Внутри в промасленной холстине лежала моя броня.

Я узнал ее не сразу. Прежний доспех был сплошь из белых чешуек — имитация змеиной шкуры. Этот был другой. Чешуя осталась, но не везде: она шла теперь по плечам, по нагрудной части и местами вдоль ребер. Но между этими островками легли гладкие металлические пластины темнее тоном, пригнанные одна к одной так плотно, что зазора было не разглядеть. Я провел пальцами по шву, где чешуя переходила в пластину, и не нащупал перехода, только ровную смену материала.

Под холстиной нашлась записка, сложенная вчетверо, на плотной бумаге с тиснением столичной Академии. Почерк писавшего мне ректора был ровный, и словами он не разбрасывался.

Объяснил, что левая часть доспеха была повреждена слишком сильно и того материала, что от нее остался, не хватило бы на полноценное восстановление. Потому ее перебрали заново, рассредоточив чешую по всему доспеху и часть переплавив в эти пластины, в которых помимо металла чешуек был добавлен более прочный металл, отчего качество вышло даже больше прежнего.

Броню я достал не только для того, чтобы просто поглядеть. Броню надо было снести в кузню и зарегистрировать, как у всех, потому что местная мастерская дорабатывала каждый доспех индивидуально. А раз уж я пару дней назад освоил «Горн и тигель», была у меня и вторая причина туда наведаться.

Кузня встретила жаром и грохотом, не утихавшими даже в вечернее время. Внутри все было, как я запомнил с первого раза: тот же огромный закопченный цех под высокой крышей, та же дышащая глыба у дальней стены, гнавшая воздух в горны, тот же мерный ход молотов, разогнанных Духом, и тот же дух окалины, раскаленного камня и горелой кости, от которого у меня почему-то всегда теплело под ребрами. Возвращаться сюда оказалось будто бы даже приятнее, чем приходить впервые.

Старший кузнец, тот же, с которым я разговаривал в прошлый раз, выслушал меня, не отрываясь от работы, кивнул на регистрацию доспеха, как на дело привычное, а потом, когда я заикнулся про помощь, прищурился.

— «Горн и тигель», говоришь, освоил? — переспросил он. — Ну, покажи. Вон слиток. Нагрей мне его ровно до пятисот, без перекала. Сможешь — поговорим дальше.

Слиток лежал на наковальне, темный и холодный. Я поднес ладонь, пустил в него пламя и стал постепенно повышать жар. Греть до точной меры было совсем не то же, что просто жечь. Я повел жар вдоль слитка, чувствуя металл изнутри, как он отзывается, как наливается цветом сначала по краям, потом весь, и довел до цвета спелой вишни. Вышло не сразу и не без труда, но результат я взял и удержал.

Кузнец оглядел металл, потом коротко кивнул.

— Сойдет, — сказал он. — Зачет. Условие такое. Тренировка у тебя до восьми, у нас работа до десяти. Вот в эти два часа, с восьми до десяти, приходи, если хочешь. Будешь делать что скажут, без разговоров. Понял?

— Могу сейчас, — сказал я. — Час у меня есть.

Он хмыкнул, будто не ждал, что я ухвачусь так сразу, и махнул рукой вглубь цеха.

Час этот пролетел незаметно. Работа оказалась вовсе не про одно пламя. Меня поставили туда, где нужны были руки. Я держал заготовки, пока подмастерье бил по ним молотом. Подавал металл и относил готовое. Гнал своим пламенем жар в малый горн, где доводили мелкие детали и где дыхания большой глыбы не хватало. Я бегал за тем и за этим, и, по сути, был мальчиком на побегушках, самым младшим в цеху. Но мне было все равно. Я сам напросился, и я был рад.

Между делом я смотрел. Как главный кузнец брал кривой черный коготь длиной в локоть и вваривал его в кромку чьего-то наруча так, что коготь становился частью брони.

Как другой, помоложе, плющил полосу рыжего с прозеленью панциря, и она под молотом не трескалась, а выминалась и гнулась. Я ловил, как идет жар, как ложится сила удара, как материал отвечает на воздействия, и Око запоминало само, без всякого моего усилия, складывая в себя движение за движением.

И где-то посреди этого, держа на весу раскаленную заготовку и глядя, как из бесформенного куска под чужими руками проступает вещь, я поймал себя на простой и спокойной мысли, что выбрал именно кузнечное дело верно. Что это мне по-настоящему близко.

Через час вернулся в казарму, пропахший дымом и сталью, и уснул, прежде чем голова легла на подушку.

* * *

Прошла еще пара дней. С утра тренировки и спарринги, к восьми короткий сбор в казарме, кузня, потом тренировки с Мишей. Дни на форпосте текли быстро, потому что были заполнены до краев, и я почти перестал замечать, как одно перетекает в другое.

Но на третий вечер я вошел в казарму, как всегда, и сразу понял, что что-то не так.

Ребята стояли и сидели как обычно, но в воздухе была другая тишина. Не та, усталая, после работы, а вязкая, в которой все ждут, кто заговорит первым. Я обвел казарму взглядом, и взгляд сам остановился там, где надо.

Четверо. Нет, пятеро. Один сидел на краю койки, привалившись к стене, и держался за бок. У другого в пол-лица расплылся свежий лиловый кровоподтек, и губа была разбита. Третий стоял, но стоял косо, перенеся вес на одну ногу. У четвертого ссадина шла через всю скулу, у пятого опухло и не открывалось до конца веко. Их били не один раз, не случайно.

Я прошел на середину казармы и остановился.

— Что случилось? — спросил я.

Пауза.

— Мы снаряды таскали, — сказал тот, что держался за бок.

Говорил он тихо, бережно, чтобы не тревожить ребра. Звали его, кажется, Гриша, мильский, лет двадцати пяти.

— К пушкам, на линию пляжа. К каждой надо подвозить заряды и запчасти. Всего было нас человек сто пятьдесят.

Бойцов снабжения форпоста я за две недели нагляделся достаточно. Все минимум на Сердце, крепкие телом мужики. У некоторых был уровень Кругов, но полноценные Круги в снабжении не задерживались. Так что по большей части это были не полноценные, а так называемые квази-Круги: когда прорыв был насильным через особый эликсир, и шансов на дальнейший рост уже не оставалось никаких.

— Кто-то из наших уронил железяку. Деталь от лафета. На ногу одному ихнему. — Гриша поднял глаза, и в них вспыхнула злость. — Случайно вышло, руки от работы не держат к концу дня-то. Мы извинились. Сразу, все. А он тут же бугуртить начал. Мол, по блату вас сюда суют, на готовое, а вы и тут работаете дерьмово. И пошло. Слово за слово, потом он толкнул, потом их подошло еще трое.

— И вы дали отпор, — сказал я.

Он замолчал. За него ответил другой, со ссадиной через всю скулу:

— Ну не молча же терпеть, как нас бьют! Но вообще какой там отпор. Нас уронили да попинали. Потом служивый какой-то прикрикнул, они и разошлись.

Рассказ был эмоциональный, злой, в нем явно обидчики казались гаже, чем на деле. Но врать они не врали, это я видел по тому, как они держались и как отводили глаза. Все было ровно так, за минусом той краски, которую наносит обида.

Я обвел взглядом всех пятерых и спросил прямо, не давая обиде раскрутиться дальше:

— Помощь нужна? Сейчас, от меня.

Они переглянулись. Гриша оторвался от стены, выпрямился, насколько позволял бок, и мотнул головой.

— Не. Сами справимся.

— Хорошо, — сказал я и не стал добавлять ни слова сверху.

* * *

На следующий вечер, когда я зашел в казарму, первой ко мне подошла Нина.

— Двое в лазарете, — сказала она. — Переломы.

— Что на этот раз? — спросил я.

— Сегодня те подошли, — продолжила Нина. — На работе, будто невзначай. Зацепились явно специально. Ну и дальше сам понимаешь.

Новеньких ребят я знал плохо. У меня с утра до восьми были тренировки и спарринги, кузня, у них свои занятия и своя работа, виделись мы только по вечерам, накоротко.

Кто к кому первым полез, кто что кому сказал, я своими глазами не видел ни разу. Привирать в свою пользу они вполне могли, даже не со зла, а с обиды и боли. Но если Нина подтверждала, значит, все было по-настоящему.

— Спрошу еще раз, — произнес я, окинув взглядом пострадавших, которых на этот раз было куда больше. — Вам нужна помощь?