Всех полуфиналистов, двадцать восемь человек, звали на раут. Вечером, во дворце Кавелиных. Тисненое, плотное приглашение, тяжело лежало в руке. По нему одному уже было понятно, что отказ не предусмотрен.

Я повертел плотный лист в пальцах. Всех, с кем нам еще предстоит схлестнуться — соберут в одном зале чужого дворца, в самом сердце рода, что правит этой планетой.

К вечеру нам принесли костюмы, пошитые по снятым заранее меркам — каждой команде в стиле своего уезда. Наши были выдержаны в манере Железных: строгий серый цвет, жесткие угловатые линии, ничего лишнего.

Я оглядел себя в зеркале и почти не узнал: чужой человек в дорогом костюме смотрел на меня оттуда, и единственное, что было в нем моего, — это глаза. Артем вертелся рядом, одергивал рукава, явно довольный, Наташа в сером платье смотрелась максимально естественно, а вот Ян, наоборот, в строгом костюме выглядел до того непривычно взросло, что Катя не удержалась от смешка.

За нами прислали отдельный летающий экипаж, и таких было три: для нас, для степняков и для южан. Команда Михаила, как столичная, добиралась своим ходом. Мы уже успели покататься на обзорном летающем экипаже, но это было другое.

Я полноценно летел над городом, и это стоило того, чтобы запомнить. Экипаж шел плавно и бесшумно, высоко над проспектами, и Смоленск-Красный лежал внизу весь, разом, россыпью огней до самого горизонта.

Белые башни-небоскребы тонули верхушками в подсвеченной дымке, и под нами по гладким руслам проспектов текли назад бесконечные реки света. Я смотрел на это сверху и думал о том, как далеко занесло парня, который три года назад не знал, удастся ли ему завтра нормально поесть.

А потом из дымки впереди поднялся дворец, и я понял, что весь город до этого был только подступом.

Он стоял на отдельном возвышении, огромный, многоэтажный, и весь был стилизован под кристалл: граненые башни тянулись вверх, переливаясь, ловя свет снизу и дробя его на тысячи холодных искр. Казалось, что это не здание, а исполинская друза, проросшая прямо из земли.

Снизу его подсвечивали софиты, и грани горели всеми оттенками, от льдисто-белого до глубокого синего. А над всем этим, на самой высокой башне, медленно поворачивался кристальный герб — тот самый двуглавый орел, что столичный ректор вырастил над стадионом на открытии. Родовая магия Кавелиных, поднятая до размеров дворца. Это был дом тех, кто правил планетой, и он не давал об этом забыть ни на миг.

Нас провели внутрь, через высокие залы, в которых терялся взгляд, в приемный зал. Герольд назвал его небольшим по меркам дворца, но в этом небольшом зале свободно поместилось несколько сотен человек.

Зал гудел ровным сдержанным гулом, под высоким сводом плыла тихая музыка, между гостями скользили слуги с подносами. Нас официально объявили, назвав по именам.

К каждой уездной команде приставили герольда, который представлял подходящих гостей, и к нам потянулись люди. Уездные рода, в том числе и наши, вяземские Железные, что приехали поддержать своих; столичные консульства уездных фамилий, чьи земляки дрались на турнире. Нас разглядывали с откровенным любопытством, как разглядывают диковину.

Герольд подвел к нам грузного человека в темно-зеленом, с консульской цепью на груди и объявил:

— Консул Вяземского землячества. — Потом повернулся к нам: — Команда Вяземской Академии, полуфиналисты.

Консул оглядел нас по очереди, задержавшись на мне, и качнул головой.

— Вы хоть понимаете, молодые люди, что натворили? — спросил он не без удовольствия. — Я тут навел справки у распорядителей ради любопытства. За все сорок семь турниров лишь в шестой раз вышло так, чтобы в полуфинал прошла одна-единственная столичная команда. А чтобы в четверку сильнейших попала команда, не приписанная ни к одному уездному роду, как вы, такой случай был только один. Вы — вторые. — Он понизил голос. — В Вязьме это будут помнить и через сто лет.

— Мы старались, — сказала Наташа.

Он засмеялся, похлопал меня по плечу тяжелой ладонью и отошел, а герольд уже подводил следующего. Я держал лицо ровным и принимал чужое любопытство, не показывая, что оно меня трогает, потому что давно этому научился.

А потом по залу прошел еще один герольд с жезлом, ударил им в пол и объявил появление главы рода:

— Аркадий Кавелин!

И прежде чем успел даже повернуть голову, я почувствовал его. Всем телом, через весь огромный зал, как почувствовал когда-то Мага с корабля, только во много раз тяжелее.

Эфирная Сфера. Спрессованная до немыслимого предела мощь, от которой давит в груди и хочется склониться, которая видит чужую силу насквозь, на любом расстоянии, как я сам вижу потоки Духа, только неизмеримо дальше и яснее.

Я погасил Око мгновенно, до последней искры, свернув его в Лелю. Тем же движением сжал Ядро, утопил его в Ладу, придавив, спрятав, оставив снаружи только ровное, гладкое Кольцо, читающееся как один-единственный Круг.

Аркадий прошел к возвышению в дальнем конце зала. Он был внушителен и без всякой ауры просто статью и ростом, спокойной тяжестью движений, и до того был похож с Михаилом, что не оставалось ни малейших сомнений в родстве.

То же неожиданно обычное, без заносчивости лицо, та же ровная сосредоточенность, только внешне на тридцать лет старше и несравнимо сильнее.

Он поднялся на возвышение, обвел зал спокойным взглядом, а когда заговорил, его, ровный и неспешный голос безо всякого видимого усилия наполнил огромный зал до самых дальних углов.

— Рад приветствовать вас в нашем доме. Сорок седьмой турнир выдался достойным, и четыре команды, что дошли до этого зала, заняли свое место здесь по праву. Покажите себя в полуфинале и в финале так же, как показывали все эти дни. Большего от молодости и не просят.

Слушая его, я поймал одну вещь, ему было все равно. Не из высокомерия, нет. Просто его мысли явно были заняты совсем другим, далеким и важным, а тело стояло тут и произносило положенные слова. Турнир, мы, весь этот сияющий зал были для него мелкой обязанностью на полях какого-то куда большего дела.

Он пожелал нам удачи, повернулся и ушел, освобождая от воздействия Эфирной Сферы. И только когда давление в груди отпустило, я позволил себе осторожно выдохнуть и чуть распустить то, что держал сжатым.

Когда официальная часть закончилась и зал свободно загудел, команды наконец смогли встретиться друг с другом.

Первыми к нам подошли степняки. Их капитан, светловолосый, широколицый, шел впереди с открытой улыбкой и протянутой рукой.

— Святослав, — представился он. Рукопожатие было крепкое и честное. — Я, считай, всю нашу сетку отболел за вас. Как ты вчера каменщика этого продавил, любо-дорого поглядеть было! Даже у нас так в открытую переть на Второй Круг мало кто решится.

— Спасибо, — сказал я. — Ваш бой тоже видел. Чисто работаете, без суеты, но с напором.

— Так степь, — развел он руками и засмеялся. — Суетиться негде, простор. У нас, если не сладился с теми, кто рядом, в чистом поле один пропадешь. Вот и приучены.

Разговор пошел легко. Святослав без всякой задней мысли расспрашивал про наши стили, делился своими идеями и тактиками, и мы с Наташей втянулись, потому что говорить с человеком, который любит дело и не держит камня за пазухой, всегда приятно.

Наташа разбирала с ним, как они держат строй в степной манере — без жесткой оси, текучим кольцом, — и я слушал и думал, что вот с этими драться будет тяжело, но очень интересно. Собственно, завтра нам и предстоял бой, и от того та легкость, с которой обе команды заобщались, была даже более удивительной и ценной.

Но тут в наш круг вошли южане.

Их было несколько, и шли они иначе, чем степняки: не навстречу, а напролом, намеренно занимая, даже захватывая пространство. Впереди шел их капитан, широкоплечий, с тяжелым подбородком, а рядом с ним та самая девушка с подоконника, смуглая, в открытом платье, и теперь, вблизи, я смог наконец рассмотреть ее как следует.

— Влас, — бросил капитан, не подавая руки. — Туровы. — Он оглядел нас сверху вниз, задержался на мне. — Так вот ты какой, безродный. Наслышаны.

— Червин, — сказал я ровно.

— Смелые вы там, на словах, — продолжал Влас, и девушка рядом смотрела на меня молча и прямо, недобро. — Команду Кавелиных вынесли, латников Гжатского положили. Языками вон как чешете все, какие вы тут грозные. — Он усмехнулся. — Поглядим, грозные или везучие.

— Раз вы такие смелые, — сказал, выдержав его взгляд, — чего же я не слышу, чтобы вы то же самое говорили в лицо Михаилу? Он вон, у дальней стены. Сходите, расскажите ему, какие вы грозные. Или вы уже приняли, что проиграете ему, и теперь бычите, потому что с кем-то из нас вам бороться на третье место?

В круге стало тихо. Влас потемнел лицом, а девушка шагнула вперед.

— Мы никого не боимся! Это недостойно воина! — сказала она с резким южным выговором.

— Петушиться и бросаться угрозами на приеме тоже как-то недостойно, — ответил я. — Драться будем завтра, на поле. Там и поглядим, кто чего стоит, без слов. А то, как вы ведете себя сейчас, — это поведение не воинов, а базарных бабок.

Ее будто ударили. Кровь бросилась ей в лицо, она подалась ко мне, и в темных глазах полыхнуло что-то такое, отчего стоявшая рядом Наташа едва заметно сместилась, прикрывая мне бок.

— Запомни меня, Червин, — выговорила девушка тихо и страшно. — Если вы проиграете и нам выпадет драться за третье место с вами, я тебя на том поле просто покалечу. А если получится, то и убью.

За ее спиной южане загудели, вскинули кулаки и принялись скандировать одно короткое слово, с вызовом:

— Ту-мак! Ту-мак!

Я хотел сказать еще что-нибудь, но к нам уже спешили распорядители и мягко, но непреклонно повели южан в одну сторону, нас — в другую, разводя команды по разным концам зала, прежде чем гул успел перерасти во что-то большее. Драки на приеме Кавелиных не допустили бы при всем желании сторон.

Когда нас развели и страсти улеглись, я наклонился к Наташе, тихо спросив:

— Тумак, что это? Имя?

— Прозвище. — Наташа смотрела через зал туда, где гудели южане. — Южный жаргон. У них так зовут гибрида, мутанта. — Она помолчала. — Эта девушка, Дарья, она ведь и есть гибрид. Редчайший случай, врожденный. В ней и сила Практика в теле, и Круги Мага — разом, в одном человеке.

Вот оно. Вот, что я почувствовал тогда на вечеринке и не сумел назвать: пропитка Практика и Круги Мага в одном теле, открыто, без всякой маскировки.

— И она это не прячет, — сказал, не спрашивая, а проверяя. — Гонения на нее не распространяются?

— Нет, ей и не надо прятаться, — Наташа пожала плечами. — Там, где она родилась, на дальнем юге, такие гибриды хоть и редкость, но не под запретом. Это не то, за что в Империи отправляют на эшафот. Просто странность родословной. Она с этим живет в открытую, дерется и тем, и другим, и ее знают именно такой.

Я кивнул и какое-то время молчал, глядя на грани дворца за стеклом. В голове против воли крутилась одна и та же мысль: может быть, мне тоже попытаться притвориться таким вот гибридом?

Но я ее тут же отбросил, потому что примерять ситуацию на себя было бессмысленно. У меня не было ни полноценных Кругов, ни врожденной гибридности, о которой наверняка должно было стать известно сильно заранее.

К тому же у меня уже было тройное Ядро, выращенное методиками Практиков. Даже захоти я однажды выйти в открытую, нечем было бы объяснить, откуда во мне это. Ее гибридность была щитом, а моя тайна оставалась петлей. Но с другой стороны, легенда моя уже устоялась, и менять в ней было нечего и незачем.

Вечер тянулся к концу, гости начали понемногу разъезжаться. Только тогда от дальней стены отделился человек и пошел прямо к нам, а весь зал, я заметил, проводил его взглядами.

Наташа тоже увидела и тихо тронула меня за локоть.

— Михаил, — сказала одними губами.

Он подошел, обычный, среднего роста, без тени той тяжести, что окутывала его дядю, и кивнул мне.

— Отойдем на пару слов? — произнес он просто.

— Что ты хотел? — спросила Наташа.

— Я не с тобой говорю, — резко одернул ее он.

Я остановил Наташу жестом и кивнул:

— Слушаю.

Мы отошли к окну.

— Я редко ошибаюсь насчет людей, — начал он ровно и спокойно, — и почти уверен, что в финале мы встретимся. Степняки хороши, но до тебя им далеко. А я, естественно, одолею южан. Останемся мы. — Он посмотрел на меня прямо. — Ты сильный, Червин. Я никогда не видел, чтобы кто-то имел такую силу на таком уровне. После турнира мне пригодился бы такой человек. Пойдешь ко мне? Не в слуги — в подчиненные, с настоящим делом и настоящим весом за спиной.

Я выдержал паузу. Предложение было лестным, конечно, но идти к кому-либо в услужение я не собирался в любом случае.

— Если не видел никого сильнее, может, наоборот? — выдал я. — Ты ко мне в подчиненные?

Он не рассмеялся, как рассмеялся бы на его месте всякий другой. Лишь чуть приподнял бровь, и в глазах у него зажегся настоящий, живой интерес — первый за весь разговор.

— Любопытно… Знаешь, а давай так: кто проиграет в финале, тот идет к победителю в подчинение. Принимаешь пари?

Я хмыкнул.

— Ты мне в подчиненных на самом деле не нужен. Не мечу я так высоко, чтобы держать при себе Кавелина.

А вот это его неожиданно развеселило.

— А зачем тебе индивидуальный этап? — спросил он, усмехнувшись. — Ты ведь записан и туда. Род Кавелиных исполнит любое желание сильнейшего одиночки. Чего ты хочешь, Червин, что готов идти за этим через меня?

Я сказал ему правду — все равно не было смысла скрывать.

— Хочу создать свой клан.

По сути, род и клан были одним и тем же. Но род невозможно создать просто по желанию. Род — это наследие поколений, длинная цепь предков и накопленные за десятилетия или даже века ресурсы, связи и влияние. Причем в основе рода должна быть одна семья, которая, собственно, в большинстве случаев и становится самим родом.

Клан, с другой стороны, — это просто сборище людей, идущих за лидером, получившее признание Кавелиных и, как следствие, право на статус клана.

В клане дворянство давалось лишь лидеру, чтобы не плодить множество побочных фамилий, а он уже со временем, формируя семью, женя и выдавая замуж своих детей, создавая перекрещивающуюся сеть родственных связей, порождал род, где каждый член основой семьи был аристократом.

Однако, еще раз, между кланом и родом чисто юридически не было большой разницы. Так что, по сути, желание создать свой клан равнялось желанию основать собственный род и стать дворянином. И я хотел это сделать с огромным скачком через все возможные перипетии и сложности, что многими, а особенно членами правящей династии, могло быть воспринято даже как оскорбление.

Так что я ожидал от Михаила какой угодно реакции, но никак не одобрительного кивка.

— Тогда слушай, зачем тебе это пари, — сказал он. — Победишь меня — скорее всего, возьмешь и весь турнир, а победитель получает желание. Моя семья жадничать не станет. Они дадут тебе статус главы клана, даром что ты молод и за тобой ничего еще не стоит. А теперь представь: ты глава клана, а я твой подчиненный. Сколько поддержки потечет к тебе от моего рода через меня одного? Отца и семью я как-нибудь уговорю. Если сможешь победить меня, тебя сочтут достаточно перспективным, чтобы мое тебе подчинение уже не выглядело чем-то невероятным. К тому же все равно мы будем служить Кавелиным и Империи. Для меня при таком раскладе не изменится особо ничего. А ты получишь в подчинение потомка главы правящего рода. Вот тебе причина ударить по рукам.

Я смотрел на него круглыми от удивления глазами.

— То есть ты все это выкладываешь и предлагаешь с одной целью, — уточнил я, — чтобы, не сомневаясь в своей победе, в итоге заполучить меня себе?

— Именно так, — сказал он без тени смущения.

Это была ловушка. Но честная, выложенная на стол открыто и открыто назвавшая себя ловушкой. Так что не попасть в нее было даже как-то неуважительно.

— Хорошо, — сказал я. — Но с одним условием: перенесем пари на индивидуальный турнир. Сейчас впереди групповое, и втягивать в это товарищей я не хочу.

Михаил говорил прямо и в победе своей не сомневался, а я слишком ясно представлял, что выйдет, если он по простоте обмолвится своим о пари. Его команда не потерпит, чтобы их капитан ходил в подчинении у безродного, и найдет, как этого не допустить.

Ударят не по мне. По моим. По Наташе, Кате, по любому, кого можно сломать у меня на глазах, чтобы я потерял голову и проиграл со стопроцентным шансом. За себя я не боялся. За них — да.

— Это затянет мое желание, — сказал Михаил, подумав. — Но хорошо, перенесем на индивидуальный. — Он чуть улыбнулся. — Я и там уверен, что в финале мы встретимся.

Он кивнул мне и отошел, и зал снова проводил его взглядами.

Я вернулся к своим. Они ждали, и по их лицам видно было, что весь разговор у окна они отследили от первого слова до последнего, не услышав ни одного.

— Ну? — не выдержал Артем. — Чего хотел племянник?

Я рассказал им. Про предложение, про пари. Наташа, дослушав, нахмурилась.

— Ты заключил пари с Кавелиным и не сказал нам ни слова, — проговорила она. — Это касается всей команды, Саша.

— Индивидуальный турнир касается меня одного, — сказал я. — Там я сам за себя. Простите, но этот бой будет мой, и решать в нем буду я один.

Спорить было поздно, по рукам мы с Михаилом уже ударили, и они это понимали. Наташа поджала губы, но кивнула, и на том разговор кончился.

Обратно нас везли тем же летающим экипажем, и дорога была тихой. Все вымотались за длинный вечер, Артем впервые за день молчал, привалившись к борту, Катя дремала на плече у Якова, Ян смотрел в окно на уплывающие огни. Дворец Кавелиных таял позади, граненый, сияющий, медленно поворачивая на своей башне кристального орла.

В академию мы вернулись за полночь и разбрелись спать почти молча.

Я лег, но сон долго не шел. Завтра был полуфинал.