Он ждал, что я отвечу, и у стены за ним ждали тоже.

Злости во мне не было. Злиться было не на что, ведь провокация выходила совершенно пустая: без корысти, без выгоды, даже без особой ненависти. Просто проба чужака на зуб. Меня они не знали, и им хотелось просто узнать низкой ценой, чего я стою.

Но уйти от этого нельзя. Не из-за гордости или лени. Через пару недель сюда прибудет мой клан, мои люди, и судить их станут не только по ним самим, но и по мне. Покажу слабину — и на них будут отыгрываться еще больше.

— Из какой Имперской Академии вы выпускались? — спросил я.

Его повело, как от тычка. Не лицом, лицо у него осталось каким-то ленивым, а плечами, коротким движением вверх.

— Мы не из академий, — сказал он. — Мы не мажоры, в отличие от некоторых. Мы себе место не в классе высидели, а кровью и потом выбили.

— Понятно, — сказал я и не стал смягчать дальше: — но вот вопрос. Чего стоят ваши кровь и пот, если в свои двадцать я уже стою с вами вровень?

У стены кто-то втянул воздух. Подошедший качнул головой, и в этом уже не было лени.

— На словах все силачи, — процедил он сквозь зубы, очевидно, на что намекая.

— Так давай проверим, кто сильнее, — сказал я, активно ему подыгрывая. — Если кишка не тонка один на один, а не всей кучей.

— Один на один, — сказал он сразу, довольно осклабившись.

Условия он назвал без запинки — видимо, тут это было в порядке вещей. Бой до того, как один упадет либо будет положен на лопатки, без оружия и без брони — остальное все можно. Я не стал торговаться.

Брони на мне и так не было, секиру протянул Мише рукоятью вперед.

— Подержи, — сказал ему.

Миша принял ее двумя руками, перехватил под голову и отошел подальше, кратко кивнув.

Боец стянул через голову темную поношенную рубаху и остался в штанах и форменных ботинках. Был он коренастый, ниже меня, но заметно шире в плечах, плотно сбитый и тяжелый. Когда он усмехнулся, я заметил, что в верхнем ряду не хватало зуба.

— Петр, — сказал он. — Петр Михеев. Чтоб ты знал, кому проиграешь.

Я не ответил, только пожал плечами: мое имя он и так, скорее всего, знал.

Распорядителя над нами не стояло, сигнала не было, и потому начали мы просто по взгляду. Он пошел вперед низко, на полусогнутых, держа центр у самой земли, и я очень быстро понял довольно удивительный и редкий, на самом деле, для меня факт.

Он был сильнее. Не ловчее, не быстрее, не выносливее, а именно сильнее в чистой телесной силе. Специалист магии физического усиления Четвертого Круга — это не хухры-мухры.

Я качнул весь доступный в Столпе Дух в Ядро, налил тело до края, сделал себя мощнее и крепче, и все равно: когда он поймал меня на первый пробный захват за предплечье и сжал, я почувствовал непреодолимый разрыв.

Когда в последний раз было такое, чтобы противник был физически сильнее? Уже даже не припомню.

Сорвав захват рывком на излом большого пальца, как учил меня еще давным-давно Илья Зуев, я ушел с линии вбок. Но борцовской базы у меня было ровно на то, чтобы уйти. Не больше. А Петр явно был очень опытным и умелым именно в борьбе. Неудивительно, что именно он пошел нас провоцировать.

Он зашел снова. Поднырнул мне под руку, подбил бедром под бедро, рванул на себя за пояс, и я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Однако успел вынести вес назад, сорвать ему хват коротким ударом, вывернулся и не упал, но устоял с трудом. И оба мы знали, что в следующий раз мне уже так не повезет.

Оком я пользовался все время, разбирая его движение на части. Но лишнего в этом движении не было практически ничего, и мне было почти некуда вклинивать контратаки.

Лезть в рукопашную в таких условиях откровенно глупо. Он бы просто поймал мою руку, и это был бы конец. Я попытался достать его пламенем, но усиление также повышало и скорость, так что максимум, чего я добивался, — это подпаливал его штаны, а более масштабные вспышки выходили не такими точечно мощными, и через них он просто проходил насквозь.

Будь я на второй Чаре, которая чисто технически была эквивалентом Четвертого Круга, моя физическая сила была бы выше. Но пока что я проигрывал даже в чистом объеме энергии, что уж говорить о мощи конкретного аспекта: физического или магического.

Еще через некоторое время он качнулся, будто идет в ноги. Я повелся, ушел коленями вниз, а он вместо ног поймал меня поперек корпуса и сжал так, что хрустнули ребра. На этот раз оторвал от земли и перебросил через бедро.

В воздухе я успел одно: рвануть всем телом против его скрутки, разменять чистую укладку на спину на падение вполоборота. Землю встретил боком и плечом с такой силой, что пол громыхнул, а из меня выбило дух. В глазах мигнуло.

Я окружил себя настолько плотным пламенем, насколько только смог, и он, ощутив жар, инстинктивно разжал захват. Я вскочил, поняв, что, кажется, нащупал правильную стратегию.

Окутал предплечья и кисти алым пламенем на пределе возможностей Кольца. Петр осекся, отступил на полшага, явно раздумывая, что со мной делать.

Но долго так стоять было нельзя. Дух на настолько мощное пламя уходил очень быстро, к тому же при таком долгом и сильном воздействии я начинал страдать сам уже просто от остаточного жара.

Так что я бросил уворачиваться. Я ударник, а не борец, и тянуть игру по чужим правилам было глупо. И пользуясь тем, что он еще не успел понять, что делать с огнем, я пошел вперед.

Первый удар всадил ему в челюсть и услышал, как шипнуло, когда огонь лизнул кожу. Его голову мотнуло вбок. Отдача от удара прошла по всей моей руке до самого плеча.

Он тут же ответил, перехватил мою бьющую руку у локтя, потянул вниз и в сторону, выводя меня из стойки. Я не дал себя вывести, ввалился в него плечом, всем добытым через Ядро весом, и горящей второй рукой пробил снизу в живот, под ребра.

Петр крякнул, но тут же перестал беречься. Понял, что иначе меня не достать, и пошел в захват сквозь жар. Его ладони легли мне на плечи, обхватили, сжали, и я ощутил эту силу разом.

Попытался вырваться, но не рассчитал немного дистанцию, и это оказалось фатально. Он перехватил меня поперек, поймал левую руку в перчатке и завел ее мне за спину, выкручивая в плече и в локте.

— Сдавайся, — хрипло сказал мне в ухо сквозь дым. — Иначе руку сломаю!

Сдаваться я не стал. Вместо ответа перевел весь Дух из Ядра в Кольцо, и огонь вспыхнул вокруг нас почти вдвое ярче. Боль в руке была мне сейчас не указом. Я держал ее за стиснутыми зубами и гнал жар дальше.

Да, я мог проиграть и изначально не рассчитывал на гарантированную победу против Четвертого Круга, закаленного годами службы. Но я должен был продемонстрировать не победу, а то, что со мной в принципе не стоит связываться. Что, даже одолев меня, ты не уйдешь целым и сам своей победе не будешь рад.

Петр зарычал, мотнул головой, пытаясь заблокировать своим Духом пламя. Но на таком расстоянии и при такой длительности воздействия это было уже невозможно.

Однако вместо того чтобы бросить мою руку, он дожал ее. Резко, всем телом. В локте хрустнуло, и левую руку отрезало волной тошной, белой боли.

Я не закричал. Свело скулы, в глазах потемнело по краям, но крик я удержал в себе, проглотил его. У меня, у Практика, она срастется за несколько дней. Так что это было неважно, и я лишь усилил давление пламени.

Нас растащили. Его товарищи оторвали его от меня, меня придержал подоспевший Миша.

Отдышавшись, я встал ровно, прижимая левую к боку. Петр, тяжело хрипя, отмахнулся от рук товарищей. Штаны ему я почти полностью спалил, и фактически он остался голым: все тело было обожжено, половина лица и вовсе пошла волдырями, брови и часть волос просто исчезли, оставив после себя только характерный горький запах.

— Сумасшедший, — выговорил он сквозь обожженные губы. Слово вышло шепелявое, через щербину и через боль. — Ты же проиграл! Почему продолжал использовать магию?

— Я помню, как ты сам сказал, что проигрыш — это либо отключка, либо когда уложили на лопатки. Ни того, ни другого не было, — выдавил я.

Это была такая же очевидная правда, как-то, что, по совести, победа была за ним. Но победа лишь в спарринге. Морально преимущество явно осталось за мной.

Они замолчали, не решившись спорить. Петра увели под руки к лазарету. Меня туда же повел Миша, уже не особо торопясь, да еще таща мою секиру.

Целитель осмотрел мой локоть, прощупал, сказал, что излом чистый, без смещения, пролечил Духом и наложил гипс от запястья до плеча, обмазав сперва кисть и предплечье чем-то холодным и вяжущим. Обмазка эта стянула кожу, и под ней рука занемела.

Петром на соседней лежанке занимались двое, и работы у них было куда больше. Петр молчал, стойко выдерживая боль от ожогов и процедур, только хмуро поглядывал на меня.

Целитель дал мне косынку под руку, и мы с Мишей пошли в казарму. Дорогой молчали. Вечер совсем остыл, с моря тянуло ровно и прохладно, и я шел, наслаждаясь этой прохладой.

В казарме мы приняли душ, разделись и легли. Я кое-как улегся, пристроив руку поверх одеяла. Какое-то время в темноте было слышно только море.

— Ну ты и отбитый, — сказал вдруг Миша в потолок.

В его голосе не было ни укора, ни смеха.

— Иначе нельзя, — сказал я. — Мне нужно марку держать.

Миша помолчал.

— Видать, и мне теперь надо тебе под стать быть, — сказал он. — Чтоб не отставать.

Я не ответил, отвечать было нечего, да и сон уже подступал — тяжелый после такого насыщенного дня. Море за стеной шелестело о берег, и под этот шум я и провалился в сон, лишь напоследок усмехнувшись.

* * *

Разбудил меня не свет и не море, а резкий дерганый звук под самым потолком казармы: в две ноты, вверх и вниз, какой издает сигнальный рожок. Я вскинулся на койке прежде, чем успел проснуться.

Голова после сна была мутная, тело ныло, не успев восстановиться после боя с Петром. Я моргнул, разгоняя сон, и только тогда увидел, что в казарме мы с Мишей уже не одни.

По центру стоял человек. За пятьдесят, высокий и крепкий. Духом от него фонило очень мощно, это явно был Шестой Круг. Почти пик силы форпоста, не считая Ольгу Петровну.

Большая русая борода, тронутая на скулах сединой, каштановые волосы, остриженные коротко, по-военному, серая с темным форма, застегнутая под горло и ладно сидящая на широких плечах. За его спиной, на полшага позади, переминался парень помоложе, держа две сложенные стопки такой же формы и косясь то на нас, то на спину старшего, словно не зная, можно ли ему уже их куда-то деть.

— Подъем. Стройся, — сказал мужчина приказным тоном еще до того, как мы полностью пришли в себя.

Миша уже стоял у своей койки, выпрямившись и вытянув руки по швам, и я тоже встал ровно, прижав гипс к боку.

— Здравия желаю, бойцы, — сказал он. — Я командир вашего подразделения, капитан Игнат Хвостиков.

Я невольно улыбнулся.

Вышло само, прежде чем понял, что делаю. На фоне всего, что навалилось на меня за последние недели, это было почти непреодолимо. Капитан Хвостиков. А мы с Мишей, получается, Хвостики?

— Что смешного? — спросил он резко, явно прекрасно понимая, что именно тут смешно.

— Ничего, — сказал я. — Прошу прощения.

Он подержал на мне взгляд еще секунду, решая, не дерзость ли это, и решил, видно, пока отложить.

— Ваша форма, — он мотнул бородой за плечо, и парень с готовностью шагнул вперед, сунув каждому из нас по стопке, — одевайтесь. Три минуты.

Стопка легла мне на здоровую руку. Ткань была тонкая и легкая, специально под местную жару, что было прекрасно. Миша справился первым и встал ровно, пока я возился из-за сломанной руки.

Выходило медленнее, чем хотелось, но все равно быстрее, чем вышло бы у обычного человека даже с двумя руками. Так что я уложился в срок без больших проблем. Капитан следил, не подгоняя.

— Слухи ходят, — сказал Хвостиков, когда я застегнул последнюю пуговицу, — что вчера у вас был случай. Драка.

Он сказал это ровно, не обвиняя, просто сообщая факт и глядя, что я с ним сделаю. Я застегнул ворот и поднял на него глаза.

— Только лишь слухи.

Стучать не собирался. Не из любви к Петру, а потому что доносчиков нигде не любили, а мне, опять же, нужно было думать еще и о своем клане.

— На тренировке переборщил, — добавил я. — Не рассчитал захват, потянул руку. Через несколько дней пройдет.

Собственно, насчет нескольких дней была чистая правда.

Хвостиков помолчал, буравя меня взглядом, потом кивнул.

— Дело твое, — сказал он наконец. — Хочешь молчать, молчи. Только поблажек за руку от меня не жди. Кто на ногах стоит, тот в строю.

Сказано это было сухо и без следа заботы, но я поймал себя на том, что мне эта сухость по душе.

— Так точно! — сказал я. — У меня есть еще правая!

Хвостиков кивнул.

— Поднял я вас раньше подъема нарочно, — продолжил он, и это прозвучало почти как объяснение, на какое такой человек тратится редко. — Чтоб поглядеть на вас до того, как вы вольетесь в первое боевое подразделение. Хочу знать, кого мне подсунули. — Он повернулся к двери. — Пока что впечатление положительное. Не испортите его, а то я перестану быть таким добрым. За мной. Оружие не брать. Общее построение через четверть часа.

Парень шмыгнул вперед него к двери, чтобы открыть, и Хвостиков вышел не оглядываясь, уверенный, что мы идем. Мы и пошли.

Миша на ходу качнул головой в сторону двери, за которой скрылся капитан, и сказал тихо, одними губами:

— Я подумал, он тебя по стенке размажет за одну эту улыбку. Ты и правда отбитый.

— Не размазал же.

— Это пока, — хмыкнул Миша. — Я бы на твоем месте сегодня поработал так, чтоб он про улыбку забыл.

Я так и собирался.

Снаружи было еще темно (нас подняли в шестом часу), но горизонт над стеной уже светлел. Капитан вел нас через двор широким шагом, пока форпост вокруг просыпался.

По укреплению в сотне метров над нами ходили вдоль зубцов темные фигуры дозорных, в окнах казарм по сторонам зажигался желтый свет, хлопали двери, где-то лязгало железо, кого-то коротко и без церемоний окликали по имени.

Тренировочная площадка первого боевого отделения лежала у самой внутренней части стены. Тут, насколько я понял, не проводились полноценные бои, поэтому пол был обычным каменным.

По периметру стояли стойки с утяжелителями, врытые металлические столбы для отработки ударов и низкие скамьи у стены, до блеска протертые локтями и спинами. Остальное отделение уже строилось.

Их было где-то человек пятьдесят, преимущественно уже тридцати- и сорокалетние. Относительно молодых, явно до тридцати, было всего человек пять-шесть. Большинство находилось на Третьем и Четвертом Круге, несколько стояли выше — на Пятом. Плюс сам Хвостиков был на Шестом.

Мы с Мишей встали на левый край, в самый конец. Миша на своем Третьем Круге и я, что снаружи читался как Второй, оказались в нижнем эшелоне отделения, несмотря ни на какие турниры и достижения прошлого.

Меня, впрочем, это не задело ничуть. Я ехал сюда, в одну из самых опасных точек планеты, зная, что окажусь среди сильных, и хотел именно этого.

Хвостиков прошел вдоль строя, оглядел всех, задержался на миг на нас двоих. Потом отступил на шаг.

— У нас двое новичков. Редкий случай, когда к нам попадает такой молодняк. Прошу любить и жаловать. — Он не назвал ни моего имени, ни Мишиного, но в этом было не пренебрежение, а лишь экономия. — В деле я их пока не видел и вы не видели. Но это ненадолго. А пока что, как всегда, разминка. Начинаем!

И мы начали.

Разминку, как и всю утреннюю тренировку, не предполагалось проходить с использованием Духа. Единственное, что сейчас работало, — это тело. И такой подход меня сразу зацепил.

В академии я по большей части тренировал либо магию, либо уже непосредственно бой. На базовую физическую подготовку, которой я когда-то, проходя начальные стадии Конденсации Духа: Сбор, Кровь и Плоть, — уделял очень много внимания, со временем пришлось махнуть рукой. Потому что этого самого времени было ограниченное количество и куда важнее для роста стало развитие именно Духа.

Но я, как выяснилось, очень скучал по этим базовым упражнениям. Тем более что тут тренироваться можно было не в небольшой комнатке квартиры Червина, а на открытом плацу.

Мы бегали по кругу площадки круг за кругом, таща на спинах грузы. Я взвалил на себя сразу три мешка, когда все брали по одному. Ведь даже если Дух значительно укрепляет тела Магов, в плане чистой силы организма я, достигший пика уровня Тела Духа, кратно превосходил всех бойцов даже Пятых Кругов.

Хвостиков ничего не сказал, хотя я то и дело ловил на себе его взгляд. Он, видимо, ждал, что быстро выдохнусь. Без Духа он и сам вряд ли смог бы утащить столько же, сколько сейчас тащил я. Но это была вполне комфортная для меня сложность, и хотя я вскоре весь взмок, состояние у меня было ничуть не хуже, чем у остальных.

Потом пошли приседания, отжимания и прочие базовые упражнения, и я опять же вырвался далеко вперед всех остальных по весу утяжелителей.

Бойцы разбирали тяжелые чугунные блины и кольца, садились с ними и вставали, кряхтя и пыхтя, наполняя площадку ровным тяжелым дыханием десятков работающих людей и глухим стуком железа о железо. Пот лил уже ручьями и не сох в этом густом мокром воздухе.

Я взял себе те грузы, что лежали с краю, забытые, видно, как слишком тяжелые, и навесил их на коромысло. Вес пошел довольно легко, так что я добавил еще пару стандартных.

Отжиматься пришлось на одной руке, но даже так получалось выжать больший, чем остальные, груз. С какого-то момента на меня начали уже откровенно пялиться, но мне было все равно. У меня была официальная легенда про особое телосложение, и сдерживаться ради эмоционального и психологического комфорта других я не собирался.

Кто-то перекинулся вполголоса парой слов, кто-то качнул головой. Но удивления в этом было больше, чем зависти или недовольства, и это было хорошо.

Миша работал рядом, на своем весе, и тоже без намека на то, что его волнуют окружающие. Так шло около полутора часов. Солнце за это время успело подняться немного из-за стены, плеснуло по площадке рыжим светом и добавило к влажной духоте прямого жара.

Наконец все оставили утяжелители и по приказу капитана двинулись на другую площадку, как раз предназначенную для спаррингов. Я перекатил плечами, прикинул, как буду работать одной правой, и поймал в себе знакомый азартный холодок, что всегда приходил перед боем.

Но начать мы не успели.

Над всем форпостом со стен в полный голос взвыла сирена — та же самая, что вчера встретила нас в момент появления Ольги. Долгая, ползущая вверх и не спадающая, от которой что-то перехватывало в груди.

Весь строй вокруг меня переменился в один удар сердца. Расслабленные плечи подобрались, лица сделались сосредоточенными, а Хвостиков уже разворачивался к нам всем.

— Готовься!