Среди нас ходят поэты. Их много, и они всюду. Они отображают действительность по дороге на службу, умещая свои мысли в стихотворную строку.
В воздухе кружатся ямбы. Плавно и доверчиво, как ручные голуби, они садятся на плечи поэтов, осеняя их души вдохновением.
Лучше всего мысль помещается в ямбе. Большинство гениальных произведений написано ямбом. Об этом можно не знать, но не чувствовать этого нельзя. И поэты начинают свой тернистый путь ощупью, обуздывая действительность испытанным эпическим размером.
Их пока еще не привлекают философские абстракции. Поэтов привлекают работники общественного питания, обкрадывающие покупателей. И они слагают железные стихи:
Когда контроль в ее столовой
Нашел в буфете недолив,
Она грубила, бранным словом
Контроль общественный хулив.
С буфетчицей воруя в паре,
Они делили хлеб и соль.
Но пусть их по рукам ударит
Торговый областной контроль!
Поэты, волнуемые вдохновением, заостряют взгляд. Они видят безобразие и не проходят мимо. Руководители одного завода разбазаривали ценные материалы под видом отходов и лома. И уже рождаются строки:
Весь этот лом по длинным спискам
Рабочий ждет, как сущий дар.
Однако по другим запискам
Течет он прямо на базар.
Вошло здесь, видно, в обиход
Снабженье через задний ход!
Проза безудержна и суматошна, как деловой день. Стих аккуратен и сдержан. Он отличается от прозы, как милиционер от прохожих. Он служит общественным целям. И дело не в том, что скажут о нем знатоки поэзии. Может быть, этот стих не соответствует кондициям. Но поэтам важнее, что скажет о стихе житель города. Доволен ли он его будничной конкретной службой?
Возле стенда в центре города толпа читает новые стихи:
От этих лиц не ждите толку,
Коль на уме у них одно:
Упрятать новое на полку
Иль под настольное сукно.
Нет, не в почете там новатор,
Где заседает консерватор!
Никто не определяет, что это — сатира или юмор. Это складно написано. Это стихи, родившиеся из прозы. А проза вот какая: слесарь принес в БРИЗ рационализаторское предложение. Бюрократы положили его под сукно. Это сказано в эпиграфе. Среди читателей имеются знакомые слесаря и знакомые бюрократов. Они говорят:
— Правильно! Теперь ужо им будет!
Никто не замечает, что прозаические эпиграфы, написанные густым обличающим языком, сами по себе представляют акты обвинительного заключения. По такому эпиграфу можно судить. И не только можно, но и просто необходимо. И будут судить. И уже судят. Но стих торжественнее прозы. Он звучит как само олицетворение гласности. На него смотрят, как на старого приятеля, вдруг ставшего артистом. Вроде говорит он то же самое, что и все говорят, но уже как-то значительнее. Вроде все еще свой парень, но все-таки отделен от тебя рампой.
Ямбы машут своими чистыми крыльями. Ямбы весело советуют жителям заранее, смолоду ходить в собес к тамошним волокитчикам, не дожидаясь пенсионного возраста:
И вот пока там суд да дело:
«Учтут», «проверят», «разрешат»,—
Ваш малый возраст, скажем смело,
Перешагнет за шестьдесят!
И уже идут, кому нужно, в собес и спрашивают серого чиновника:
— Читали, как вас пропесочили?
И чиновник по-мышиному шуршит бумагой, брезгливо отмалчиваясь. А его допрашивают уже смелее и, если надо, стучат кулаком по ветхому столу…
Стих придает смелости. Он напоминает о правах. Он — честный парень. Он — как говорится, свой в доску, а если и отделен от тебя рампой — так тоже не зря: он уже не твой личный приятель, а друг всех. Его работа — это работа для всех…