В городе, о котором я пишу, комсомольцы бросили клич: «Земля должна гореть под ногами хулиганов» — и стали устраивать массовые рейды против нарушителей покоя граждан.

Милиция вздохнула. Существование хулиганов из стыдливой тайны стало превращаться в достояние гласности.

Конечно, общественность всегда принимала участие в нелегком милицейском деле путем организации бригад содействия милиции. Но стыдливое бюрократическое стремление во что бы то ни стало скрыть наличие хулиганства превратилось в стойкий паралич, не дававший возможности по-мужски развернуть руку и дать как следует негодяю.

Хулиганов вытрезвляли, уговаривали, иных судили и ссылали на три года, и они возвращались назад, повысив свою хамскую квалификацию и не страшась уже даже тюрьмы.

Когда милиция убедилась, что тюрьма хулигану не страшна, она и вовсе поскучнела.

Прежние бригадмильцы, сохраняя особо таинственный вид, считали свою деятельность чуть ли не вровень с деятельностью контрразведки, никогда не говорили о своей работе, как хранители великой государственной тайны.

Газеты не писали о хулиганах, стараясь не омрачать розового настроения, вызванного всеобщим благополучием. И хулиганы чувствовали себя довольно прочно, хотя и не смогли бы объяснить, почему они так себя чувствуют.

Нынешний закон об ответственности за мелкое хулиганство доказывает, что не милиция, а главным образом общественность должна вести борьбу с разнузданностью и хамством. Хулиганить стало опаснее.

Но чего же испугались девять с половиной дядек с обезьяньими ухмылками? Милиции? Нет, не милиции. И не суда, и не ареста. Они испугались вас.

Итак, милиция ожила. Ей понравилось вышеприведенное решение комсомольцев. Она считала, что теперь в ее распоряжении будет больше бригадмильцев, прикомандированных по решению комсомольских организаций. Милиция считала, что теперь она сможет с удвоенной силой хватать нарушителей на месте преступления и доставлять их в каталажку.

Комсомольские организации тоже считали, что надо оживить деятельность бригад содействия милиции.

Но между милицией и комсомолом такая же разница, как между облавой и рейдом.

Рейд — это гражданское деяние, гласное коллективное мероприятие. Это открытый поход общественности против мерзости, мешающей обществу жить. Это, так сказать, поход с открытым забралом…

Это было в одном небольшом городе. Секретарь обкома комсомола, назовем его Сергеев, мечтал не о десятках бригадмильцев влитых в группы профессиональных милиционеров, а о сотнях, может быть, тысячах молодых ребят, которые смогли бы завоевать своим энтузиазмом весь город, показать пример гражданского достоинства и привлечь на свою сторону симпатии населения. Сергеев смотрел на организованную борьбу с хулиганством, как на начало новой замечательной деятельности комсомольской организации.

Сергеев сам по себе был молодым парнем. То самое дутое чванство, которое наполняет иных молодых людей, едва они займут высокий пост, та самая бюрократическая значительность, которая безнадежно старит людей независимо от их возраста, — вызывали на пухловатых губах Сергеева раздраженную усмешку.

Его авторитет оберегала не секретарша и не табличка на двери. Сергеев был требователен и исполнителен, он появлялся среди комсомольцев не по долгу службы, а потому, что ему это было интересно и он без этого не мог бы работать…

Приняв решение, «чтобы земля горела под ногами хулиганов», обком прежде всего апеллировал к горячему характеру молодежи, к ее непримиримости и гражданскому чувству.

— Мы, конечно, будем дружить с милицией и помогать ей, — сказал Сергеев, — но наши задачи шире. Рейд это все-таки не облава…