Непростая доля выпала Храму Христа Спасителя, этому памятнику участникам Отечественной войны 1812 года.

Заложили его на Воробьевых горах при Александре I, начали строить и… И все пошло наперекосяк — строители проворовались. Виновным назначили архитектора.

Решили перенести храм на Волхонку, назначили нового архитектора, выделили казенные деньги. И потянулись годы. Основные строительные работы завершились в царствование Николая I, а на отделку и устройство набережной ушло еще четверть века. Освятили в 1883-м, уже при Александре III.

Четыре императора приложили руку к созданию храма. Четыре! Поразительный долгострой.

Зато большевики быстро снесли. Правда, три раза пришлось стены взрывать.

Захотелось им вместо храма-памятника построить самый большой в стране дворец. А в итоге на этом месте появился открытый бассейн «Москва». Я его застал, в память запали всегда висевшие над ним густые клубы пара в морозный день.

Потом бассейн убрали, а Храм восстановили, снова над Москвой засияли его похожие на древние шлемы купола. Увы, точная копия не получилась. Оригинальные детали убранства, мемориальные доски, работы выдающихся художников и скульпторов XIX века пропали безвозвратно.

Мне хотелось все увидеть в первозданной красоте.

— Ремонт нельзя закончить, только остановить, — объяснил я год назад Игнатьеву и приказал осветить храм к Дню Вознесения. С тем расчетом, чтобы первого июня в нем смог собраться Земский собор.

В авральном порядке справились, хоть и не к Вознесению, и даже не к Троице — уложились лишь к концу Петрова поста. Недоделки остались, ну так при большой стройке это обычное дело. Потом до ума все доведут. После освящения Храма и Земского собора — 30-го июня и 1-го июля соответственно.

Так что в мое царствие Храм Спасителя откроет свои врата на год раньше.

Чудесный солнечный день, как по заказу. Немного жарковато, но терпимо. Июнь выдался сухим и прохладным, и есть надежда, что сегодня обойдется без дождей.

Освящение храма началось в девять утра. Из него в Кремль, в Успенский собор, прибыл крестный ход за священными мощами. Здесь собралось все духовенство московских сороков, включая митрополита Иоанникия, архимандритов монастырей и архиепископов. Даже экзарх Грузии Павел присутствовал.

После литургии увеличившийся крестный ход двинулся обратно в храм с хоругвями и священными иконами, в том числе Казанской божьей матери.

Меня ждали в начале одиннадцатого, когда будет закончено чтение литургических часов.

Мы с цесаревичем на конях, а цесаревна Мария Павловна в ландо стартовали от Кремлевского дворца. За нами двигались другие члены семьи, иностранные принцы и дипломатический корпус.

Через Боровицкие ворота и Нижний Александровский сад достигли набережной, вдоль которой выстроились войска — по роте от каждого пехотного полка и по эскадрону от кавалерийского. Семь батарей были приготовлены для салютования. А напротив каждого раствора креста, который представлял собой храм, если взглянуть сверху, стояли кадеты и юнкера.

Мы прибыли к западным воротам.

Ведущие к ним ступени были окружены дворцовыми гренадерами и моими сводногвардейцами. За их оцеплением не протолкнуться от людей. Дамы и девицы в легких по погоде белых кофточках и шляпах с пером теснились на одной из лестниц. А возле дощатых помостов, крытых красной тканью, одни военные. Эти были при саблях и щеголяли круглыми барашковыми шапками белого меха, в которые с подачи цесаревича уже нарядили свитских. За ними были расставлены знаменосцы от различных полков.

На паперти храма меня встретил высокопреосвещенный Иоанникий. Приветствовал меня речью.

Прошли внутрь.

Храм поражал богатством декора. И объемами. Я прикинул: внутрь могло поместиться тысяч десять человек. Значит, толчеи на Земском соборе не будет.

Приступили к освящению алтаря. По завершению, под звон колоколов и выстрелы пушек, все опустились на колени. В том числе, немногочисленные ветераны Отечественной войны 1812 года у левого клироса.

Началась литургия. Храмовый хор исполнял увертюру «1812 год», написанную Чайковским специально к этому событию.

— Христолюбивому всероссийскому победоносному воинству многая лета! — торжественно провозгласил протодьякон.

— Многая лета! — понеслась песнь под высоченными сводами Храма.

После был церковный парад, банкет в Грановитой палате.

Все прошло масштабно и очень красочно. Я не мог не признать, что своей организованностью и пышностью, яркими красками и воодушевлением торжества по случаю освящения Храма намного превосходили демонстрации, которые проводились в советское время.

Точно также процедура открытия Земского собора заткнула за пояс будущие съезды КПСС. И выбранным местом, и пафосом, и красочностью.

И многообразием типов, расцвеченных бьющими сквозь большие витражи солнечными лучами.

Правда, сюртуки, военные мундиры и парадные церковные облачения духовенства несколько терялись на фоне нарядных лазоревых кафтанов крестьян, которые в массе преобладали над «чистой» публикой. Больше половины депутатов, выбранные прямым путем. И наряженные за счет казны по моему распоряжению в праздничные одежды, чтобы не стеснялись своего вида.

И чтобы меньше в высшем свете болтали, что Россия серых армяков прислала в Москву все, что было в ней дикого, полного зависти и злобы. Такие разговоры ходили. Как и сплетни, что делегаты из простонародья — или, как они официально назывались, «чины» — предаются в старой столице пьянству и разврату. Никогда прежде не чувствовался так остро, так трагически разлад между сословиями.

— Нас ждет собрание дикарей, — прониклись ужасом дворяне из тех, кто побогаче. Не задаваясь вопросом, откуда взялись семейные капиталы. — Наше привилегированное положение не должно страдать.

Высшие церковные иерархи вели себя по-другому. Им было не до критики. Только и разговоров, как выбрать патриарха. Выбрать! Соборность! Для них именно это было самым главным.

Но хватало и скептиков в черных рясах. Они нудели о риске для симфонии власти — духовной и светской.

Я к ним не лез. Хотят, пусть выбирают. Не договорятся, у меня есть временно назначенный обер-прокурор Синода.

Сейчас больше волновало, чтобы собрание прошло по четко прописанному сценарию, без эксцессов, не скатилось в неуправляемую анархию, в трибуну для бессмысленных диалогов в стиле Победоносцева. Или, того хуже, в рупор безответственных политиков.

Я специально предупредил стихийно выбранных руководителей разных групп о долге передо мной и отечеством. Накануне первого и, как надеялся, единственного заседания встретился с ними и строго наказал вести себя подобающим образом, не мешать плавному ходу, не устраивать дебатов.

— Земский собор не съезд уездных врачей. И не заседание городской Думы. Ведите себя прилично, потушите страстность, энтузиазм и экспрессию делегатов. Избегайте криков с мест и, упаси боже, рукоприкладства.

Последнее мое замечание, навеянное воспоминаниями об инцидентах в Государственной Думе будущего, вызвало у собравшихся нечто вроде оторопи. Сама мысль о драке в стенах Храма показалась настолько кощунственной, что заставила побледнеть убеленных сединами старцев и солидных господ земцев. И задуматься об инструментах воздействия на особо буйных.

— Но как же прения, Государь? — этот вопрос задал представитель леворадикального течения (увы, были и такие). — Неужели совещательный характер собрания окажется настолько выхолощенным? У всех есть наказы от избирателей, и…

— Наказы? О, уверен, что есть. В вашем случае написанные темной ночью в кружке интеллектуалов, вообразивших, что лучше всех знают подлинные чаяния народа, — ернически парировал я. — Нам ли обсуждать идейки, основанные на чтении столичных газет. Знаете, что посоветовал господин Энгельгардт приехавшим к нему учиться господам в узких брюках? По-деревенски все делайте, а не по-петербургски, из городских гостиных не разглядеть, как на селе все устроено. Глубокая мысль. Мы недаром больше половины делегатов повелели выбрать из крестьян с предписанием прислать «добрых и разумных людей». У вас будет возможность поучиться у них и добру, и разуму. В кулуарах. А не во время собрания.

Выборы на селе проходили под жестким контролем МВД, через исправников, пресекавших любую агитацию со стороны. Радикалу в скромной пиджачной паре об этом было известно, но сказать мне в лицо не решился. Он смешался, запутался, не зная, как объяснить, что ему нечему учиться у людей от сохи, тем более, от «засланных казачков». Начал лишь мямлить о пользе дискуссии.

— Знаете, что вам скажу… — я сурово оглядел всех прибывших ко мне визитеров-депутатов. — Проникнитесь мыслью, что завтра мы закладываем основы того, что в будущем назовут первоиюльской монархией. Перемена государственного строя, примирение сословий, укрепление опор престола — вот в чем главный смысл Земского собора. Держите в голове, что мы находимся лишь в начале долгого и непростого пути. И пройти по нему нужно так, чтобы впредь не жалеть об упущенных возможностях.

Эти тезисы я повторил, когда обратился к делегатам в Храме, после того как митрополит Иоанникий провел ритуал водоосвящения собрания.

Стоя перед иконостасом и четко выговаривая такие важные слова, вглядывался в почти четыре тысячи напряженных лиц — восторженных, хмурых, застенчивых, доверчивых, перепуганных, надменных…

Сколько типов! Вся Россия, казалось, здесь собралась, чтобы спасти себя от грядущих роковых потрясений! Я чувствовал гордость за то, что удалось свести вместе этих людей. Непростая вышла работенка!

Члены Государственного Совета, чьи красные с золотом мундиры, будто остров, выделились компактной группой в синеве крестьянских кафтанов. Их мало, они, как уже понятно, не великого ума, но без них никак. Как ни крути, важнейший винтик самодержавия. Законодатели! Нужно будет провести среди них определенную ротацию, но это позже.

Выборные от земств и городов, представляющие широкий спектр общественно-политических взглядов. Консерваторы вроде Каткова. Славянофилы, ликующие от созыва Земского собора, но смущенные его сутью. Западники, грустящие по несбывшемся парламентаризме. Радикалы, крепко получившие по зубам и пребывающие в растерянности. Все такие разные и такие важные для страны. Ведь они формируют общественное мнение — не во всей России, что бы они ни утверждали, но среди образованного класса, от которого зависит наш прогресс.

И, конечно, крестьяне, соль земли Русской.

Что у них на уме, я понимал плохо. Осознают ли они важность поставленной мною задачи? Надеялся, что сознают. Считать их тупым стадо не надо, пусть это останется на совести гнилой интеллигенции. В любом крепком хозяине достаточно природной сметки и житейской мудрости, чтобы возвысится над обыденностью, над своей вечной борьбой с неласковой русской природой.

Надеялся я и на то, что сердца крестьянских депутатов не может не тронуть яркая демонстрация заботы правительства. Ведь главный вопрос Земского собора — их нужды, их отчаянное положение и то, что можно сделать, чтобы облегчить тяготы народные. Все многомиллионное население России услышит, что царь и его «бояре» денно и нощно, не смыкая глаз, ищут пути, как пособить мужику.

— Если 1-го июля мы отвергнем программу правительства, нас поднимут на вилы, — заключил один умник из числа приближенных к власти, и эта точка зрения получила господствующее направление.

В итоге, все вышло как по писаному.

После решения организационных вопросов и избрания авторитетного и компромиссного Кавелина Председателем Земского собора, граф Лорис-Меликов зачитал развернутое изложение правительственной аграрной программы. Перейдя от общего к частному, он изложил по пунктам, какие задачи будут поручены местным властям, обещал избавить крестьян от мелочной опеки и постоянных штрафов, а также скорейшее решение вопроса с паспортами.

За ним выступили министры, дополнив его доклад подробными разъяснениями — каждый со своей колокольни.

Так, Бунге подробно разъяснил, как будет постепенно отменяться подушная подать и на практике проводиться снижение выкупных платежей. Он придумал удачную идею — финансовых инспекторов, который будут на местах подсказывать сельским обществам, как по-новому считать налоги и их уплачивать, бороться с ростом недоимок и пользоваться кредитом.

Вроде, мелочь, но придумано очень толково. Если заработает, сможем избежать многих социальных конфликтов.

Следом выступил Игнатьев. Он поведал высокому собранию основные положения об организации массового переселения и других мерах борьбы с крестьянским малоземельем за счет казенных земель.

Заявление о преимущественном праве крестьян на их аренду вызвало ожидаемое бурление. Но представители богатых латифундистов, стиснутые крепкими мужицкими телами, быстро прикусили языки. Отдельные выкрики не в счет — с такими нахалами Кавелин управился быстро, пользуясь своей властью председателя.

Он же лихо провел короткие дебаты, сказались годы председательства в Вольном Экономическом обществе. Дал слово всего десяти заранее выбранным депутатам.

Те зачитали по бумажке заготовленные речи с «полным одобрям-с» предложений МВД. Попытку одного деятеля заорать о «черном переделе», пресекли сами депутаты-крестьяне. Его утянули куда-то вглубь толпы и, похоже, просто зажали ему рот.

— Принимаем программу правительства?

Ответом ему стал благосклонный гул.

Провели голосование. Программа была принята большинством голосов.

— Объявляю перерыв. Депутаты могут перекусить у столов, накрытых у храмовой трапезной. Внешний южный правый придел, — сообщил Кавелин.

— Зачем так лошадей гнать? — раздался одинокий крик. — Давайте на завтра перенесем!

В ответ полетели возбужденные возгласы крестьянских депутатов:

— Нам, господин хороший, нельзя в первопрестольной задерживаться — страда в разгаре!

— Эх ты, горе-депутат! Представитель народный, а не знаешь, что мужика несколько месяцев в году кормят.

Этот нюанс мы тоже учли, когда готовили Собор. Именно так объясняли краткосрочность собрания.

Завтрак на свежем воздухе в открытых павильонах прошел довольно сумбурно — без алкоголя, но весело. Тем более, пост закончился, и столы ломились.

Кормили сытно. Особого внимания заслужила продукция «Фабрики колбасно-гастрономических изделий Н. Г. Григорьева» в Кадашах, что за Третьяковкой. Этот бывший уличный торговец пирожками, родом из Ярославля, постепенно превращался в главного московского колбасного короля. Копченая, вареная и рулетная ветчина, сало, фаршированные и копченые языки, фаршированные гуси, утки, индейки, поросята — глаза разбегались от изобилия, поставленного им для «чинов» Земского собора.

Но главным хитом стали сосиски «Кремлевские», названные так по моей просьбе. Никто не понял моей шутки, да и как понять? Изюминка заключалась в том, что «кремлевскими сосисками» всегда кормили депутатов партийных съездов в СССР. Вот я и позволил себе создать исторический анекдот.

Вторая часть заседания Земского Собора прошла довольно бурно. Мы сами виноваты, хотя так и было задумано. Я решил, что неплохо бы и потрафить либеральной общественности, лишить ее возможности трепать языком направо и налево разные глупости.

Вопите из всех утюгов, что Земский Собор превращен в департамент министерства внутренних дел? Ну так получите!

На условную трибуну вышел Лорис.

— Помимо аграрного вопроса перед правительством стояла задача найти пути к развитию местного самоуправления. Этот вопрос был задан созванным в губерниях подготовительным комиссиям. К сожалению, вынужден констатировать, что они с этой задачей не справились. Четкой поэтапной программы мы так и не получили. И потому нет смысла в созыве общей комиссии уполномоченных депутатов от земств и городов, как планировалось изначально.

Голос Лориса немного дрогнул. Он сейчас публично расписался в утопичности своей реформы, которую навязывал мне полтора года назад.

— Кроме прочего, отмечу, что обсуждение в подготовительных комиссиях напрочь игнорировало вопросы самоуправления сельских обществ. Говорили о нем много, но вскользь, как о нечто желаемом, но пока недостижимом. Между тем, выборы «чинов» Земского Собора от крестьянства показали нам высокую степень готовности нашей деревни самой решать свою судьбу. В частности, добиваться равенства всех перед законом в местных судебных палатах…

Лорис сделал паузу. Оглядел ошарашенные лица наших консерваторов, тихой сапой сумевших вернуть неравноправие в залы судов.

От этого сильно страдали мужики, сталкиваясь с ловкими крючкотворами-адвокатами. Стоило крестьянину заключить любой договор с помещиком, и — пропал мужик. А в волостных судах до сих пор применялось такое наказание, как розги.

С этим нужно было побыстрее кончать. Так мы сможем перевести в будущем часть конфликтов в политическую, а не революционную плоскость.

— Больницы, фельдшерские пункты, институт повивальных бабок, школы — все это нужно создавать не только в уездных городах, но и в селах, — продолжил граф Лорис, но был прерван выкриком.

— Скажет исправник, так крестьяне и университет у себя решат основать!

— Господин, позволивший себе меня перебить, отчасти прав, — неожиданно согласился министр. — Глупости и административного рвения у нас в провинции с избытком. Потому мы и ратуем за реформу местного самоуправления, отдавая должное земствам, проделавшим большую работу в деле народного образования, медицинского вспомоществования, сборе статистических сведений и так далее. А посему Государь поручил нам объявить свою волю высокому собранию.

«Зал», а правильнее сказать наос храма, затих как по мановению волшебной палочки. Тишина установилась такая, что можно было расслышать, как радостно чирикают воробьи, атакующих разоренные столы у храмовой трапезной.

— Его императорское величество, движимое заботой о народе русском, повелел Земскому Собору избрать комиссию в составе пятидесяти депутатов, а на нас, правительство, возложил обязанность всячески способствовать ее работе. Комиссии сей поручается подготовить проект решения о реформе местного самоуправления, который будет предложен через четыре года вновь созванному Земскому Собору.

Гул голосов заполнил все пространство храма, взлетел к высоченному куполу, откуда на собрание взирал Ветхий старец, благословляя всех обеими руками.

Слухи о регулярном в будущем созыве Земского Собора ходили, но сейчас они перестали быть слухами. Все! Правительство в лице графа Лориса подтвердило: Собору быть!

Мало того, Собору делегировалось право законодательной инициативы! Есть от чего закружиться голове.

— Папа, а ты не боишься, что в будущем Собор потребует больше прав? Захочет все важнейшие законы обсуждать? Потом налоги, бюджет в целом, — спросил меня цесаревич, когда мы вечером подводили итоги прошедшего собрания.

— Тогда, сын, закончится эпоха первоиюльской монархии, — ответил я устало.

Здорово меня измотал прошедший день, хотя все сложилось, как хотел, вплоть до организовано прошедших выборов членов комиссии. Только немного расстраивала оговорка Лориса, от волнения произнесшего «а на нас возложил», вместо «а нам же велел». Теперь злые языки непременно назовут его речь «ананасной».

— Как же она закончится, эта монархия нового типа? — не понял Александр.

— Государственным переворотом, — усмехнулся я. — Но до тех пор пока МВД будет пристально следить за подготовкой Земских Соборов, этого не понадобится.

— Да, в этот раз все прошло, комар носа не подточит. Хочешь тебя повеселю?

— Валяй.

— За депутатами приглядывали особо назначенные офицеры из МВД. Но одного упустили. Он приперся в кабак, начал буянить. Все орал: «я лицо неприкосновенное, коли избран чином Земского собрания!»

— Разве мы дали делегатам неприкосновенность?

— Не дали, но кто-то его надоумил.

— И чем же все закончилось?

— Ему кабатчица на полном серьезе сказала: «не знаю, кому ты там неприкосновенный, а для меня самый что ни на есть прикосновенный». И по мордасам!

Мы захохотали.

— Плохо выглядишь, отец! — обеспокоенно заметил Саша.

— Очень устал. В Крым хочу. Отдохнуть немного. Хотя бы до конца сентября.

— Так зачем же дело стало? Езжай.

— Так и сделаю, — кивнул я.

Сын, наверное, решил, что хочу вывезти к морю присмиревшую Катю, детей, подышать морским и сосновым воздухом. Не без этого.

Но был еще один побудительный мотив.

Как ни гнал его от себя, как ни сопротивлялся, но Крым тянул.

Загадочная старая караимка Айбике!

Она сказала, что мы еще встретимся.

Что бы это ни значило, но свидеться очень хотелось. Приокрыть, если получится, завесу тайны над циклом моих перерождений. Зачем они, что от меня хотят? Справился ли?

Если и был в мире человек, могущий подсказать, то это лишь она, Айбике, Луноликая.

Так что привет тебе, Крым! Я еду.