Императорский поезд Николаевской дороги в составе десяти вагонов прибыл на станцию Вержболово рано утром. Здесь мне и моей свите предстояло пересесть на императорский поезд для заграничных путешествий. Нас ждала Пруссия, Кенигсберг, где должна была состояться встреча с германским императором и его канцлером.

Знакомая мне смена тележек вагонов в эту эпоху не практиковалась. Объяснялось это тем, что не только колея, но и размеры вагонов не соответствовали допускам горных дорог Италии и Австрии. Покойная императрица любила путешествовать в Неаполь. И для нее, а стало быть, и для императора, был создан специальный поезд, который хранился в каменном сарае в Вержболово.

Обычным пассажирам, путешествующим в Париж или Берлин на Норд-экспрессе, также приходилось пересаживаться на этой станции. Для этого они через здание вокзала переходили с одной платформы на другую. Там их ждал точно такой же внешне поезд, как и тот, на котором они отправлялись из Петербурга, но на узких вагонных тележках.

Огромный императорский состав состоял из двадцати вагонов различного назначения. В него входили и моя опочивальня, и кабинет, и салон, и столовая с кухней и буфетом, и министерские вагоны, и свитские, и даже цеплялись отдельные вагоны для представителей дорог следования с большой командой техподдержки. Раньше имелся даже вагон-терраса, но в 80-м году его перестроили.

Делегация ехала представительная, свитские вагоны были забиты до отказа. Кстати, только сейчас понял, что привычная аббревиатура «СВ» — это вовсе не спальный, а именно свитский вагон. А я-то в прошлой жизни все голову ломал, отчего СВ так называется, если спальные места есть и в купейном, и в плацкартном вагонах? Забавно, конечно — при большевиках свиты исчезли, а СВ сохранился.

— Бисмарк, как сбрил свою дурацкую бороду, в которой щеголял на Берлинском конгрессе, стал явно миролюбивее, — хохотнул Сашка Адлерберг, когда мы погрузились. — Можно подумать, его агрессивность напрямую связана с волосатостью на лице.

— Тебе все хиханьки да хаханьки, — улыбнулся я. — Дело-то серьезное. Попроси министров, чтобы пришли в столовую, как границу переедем.

Граф удивленно на меня посмотрел, но спорить не стал.

Причину его недоумения понял, когда со свистом проследовали через Эйдткунен, первую прусскую станцию. Никаких тебе таможенников и погранцов. Хорошо быть императором!

Хорошо-то хорошо, но сколько всего навалилось!

Мартовская военная тревога вылилась в бесконечные дипломатические игры. Мобилизацию мы приостановили после обмена паническими телеграммами с Берлином и, одновременно, с отменой решения Вены о создании действующей армии для Боснии и Герцеговины. Бисмарк сперва разразился милитаристской речью в рейхстаге. Но когда обнаружил скрытые военные приготовления французов, мгновенно поменял риторику и настоял на встрече двух императоров — моей с дядюшкой Вилли.

— Наши разногласия не стоят и выеденного яйца, — убеждал он нашего посла. — Нет ничего лучше, как все обсудить тет-а-тет. Война между Россией и Германией — это страшный сон Европы. Я этого не допущу.

И предложил встретиться в Кенигсберге как можно скорее. В роскошном Королевском замке, где в 1861 году короновали Вильгельма I.

Франца-Иосифа туда не позвали. Я это особо оговорил. Мол, не дело челядь за барский стол пускать. Плюнул, так сказать, в лицо австриякам.

Пустячок, а приятно. Пусть знают свое место. В австро-германском союзе первую скрипку играл Берлин, а Вена была «на посылках».

— Ну что, господа министры? Как настроение? — спросил Милютина и Гирса, когда они добрались до столовой.

Нам накрыли обильный завтрак, и мы с аппетитом поглощали дары Прибалтийского края, в основном налегая на свежий творог.

— До сих пор поверить не могу, что Бисмарк купился, — признался Гирс. — Ведь это же был блеф чистой воды!

Милютин с набитым ртом согласно закивал.

Я поправил салфетку на коленях и многозначительно закатил глаза.

— Мы как никогда близки к заключению Тройственного союза на наших условиях.

Гирс тут же возразил:

— Вена не согласится на отказ от Боснии и Герцеговины.

— Франц-Иосиф сделает так, как скажет Бисмарк. А у меня против канцлера есть секретное оружие.

Это секретное оружие звали князь Николай Алексеевич Орлов. Этот бывший дипломат с черной повязкой на глазу, генерал от кавалерии и участник Крымской войны, проживал в Фонтенбло, но по моей просьбе присоединился к нашей делегации.

С Бисмарком его связывала любовь к покойной жене. Екатерина Николаевна Орлова-Трубецкая, скоропостижно скончавшаяся в 1875-м году в возрасте всего тридцати пяти лет, была тайной страстью железного канцлера, его ахиллесовой пятой. Воспоминания о ней князь Отто Карлович, как его в шутку называли в бытность послом в Петербурге, пронес через всю жизнь.

— Эту оливковую ветвь я привез из Авиньона в знак мира, — как-то раз произнес он в прусском ландтаге, потрясая серо-зеленой веточкой.

Мало кто знал, что эту веточку ему подарила княгиня Орлова в Биаррице и что она для него значила. Когда умирал, попросил положить в свой гроб портсигар, в котором она хранилась.

Чужая душа — потемки, но если знать кое-какие подробности, можно и к ней подобрать ключик.

Я не прогадал.

Когда Бисмарк, разодетый в военный мундир и сверкающий пикельхельм, встретил меня и мою свиту на вокзале Кенигсберга, когда он увидел князя Орлова, что-то дрогнуло в его лице. Хваленая выдержка дала трещину. С этого момента я твердо решил, что князь Николай Алексеевич будет всегда рядом во время переговоров.

Вот такая я продуманная сволочь!

И все равно переговоры шли трудно. Старый хитрец с пушистыми усами упорно пытался прощупать мою позицию по поводу Франции, возможного повторного нападения на нее Германской империи и перспектив русско-французского сближения.

— Послушай, Отто Карлович, сдалась тебе эта Франция! Что ты к ней прицепился? В одиночку она ничто. Зачем нам ее обсуждать? — отнекивался я изо всех сил. — Ты смотри шире. Колонии! Германии нужно жизненное пространство, так отчего бы вам не обратить взоры на Африку и Китай? Буры. Они же ваши естественные союзники, почти родственники. Помоги им против англичан, тем более они их победили. Китай, Циндао. Редкий приз. Мы договорились с японцами насчет Окинавы. Лет через десять-пятнадцать доберемся до Ляодунского полуострова. Мы всегда поможем твоему флоту, когда он окажется в Тихом океане. Во всяком случае, порт ему предоставим.

Бисмарк, и без того смущенный присутствием Орлова, оторопел. Он ждал мелочных торгов насчет Балкан, а услышал предложение присоединиться к колониальной экспансии.

— Я прощупываю почву насчет бассейна реки Конго. И жду сопротивления от Франции и Бельгии.

— Можешь рассчитывать на мою поддержку. Конечно, если укоротишь Франца-Иосифа. Нам нет дела до Центральной Африки.

Канцлер нахмурил мохнатые брови и выпучил глаза.

— Значит, не договоримся? — он выцепил из моих слов одно: я не готов уступать в босно-герцеговинском вопросе. — А если мы гарантируем не мешать воссоединению Болгарского княжества с Фракией?

— Мы — это только Берлин или Берлин и Вена?

— Берлин и Вена.

Я задумался.

Объединение не за горами, счет идет на несколько лет. Сильная Болгария в наших интересах. К ней бы еще добавить Сербию… Повстанцев в Боснии и Герцеговине все равно не спасти, у нас нет общей границы, а у них нет выхода к морю.

Впрочем, насчет Болгарии Бисмарк пытается продать мне дырку от бублика. Нет у австро-германского блока возможности не допустить военным путем объединения. Только через международный Конгресс. Или натравив Сербию на Болгарию. С последующим поражением Белграда, если история не выпишет неожиданный зигзаг после моего вмешательства. Будем надеяться на такой исход. Но об этом пока молчок.

— Я не верю ни одному обещанию Вены. Ее постоянные происки до добра не доведут. Запомни, Отто Карлович, мои слова. Она уверена в неизбежности русско-австрийского столкновения, и ты ее не разубедишь. Рано или поздно она столкнет нас лбами. За последние несколько лет между нами накопилось много обид. Может, пора все изменить?

— Какие предложения? Нам так или иначе нужно найти выход из кризиса.

— Выход только один. Вложить шашки в ножны и объявить, что русско-германская дружба является гарантией мира в Европе.

Бисмарк тяжело вздохнул. Скосил в очередной раз глаза на Орлова. В его обществе он чувствовал себя не в своей тарелке. И был чуть более откровенен, чем я ожидал.

— Я не могу предать Вену, меня не поймут.

— А не нужно было раздувать антирусскую кампанию в вашей прессе, — вмешался Орлов. — Если будете продолжать в том же духе, все закончится созданием двух блоков — немецкого и русско-французского.

Канцлер виновато посмотрел на жившего в Фонтенбло Орлова, собираясь сказать то, что ему не понравится. Например, что готов раздавить Францию, чтобы предотвратить войну на два фронта.

— Мы можем заключить временное соглашение, — остановил его я. — Если Вена согласится признать любые изменения границ на Балканах, не станет требовать очередных территориальных уступок и найдет мирную форму поглощения Боснии и Герцеговины, вернемся к этому вопросу через десять лет. А пока заморозим наш конфликт.

— Что будет через десять лет? — подозрительно спросил Бисмарк.

— Полагаю, что германская нация поймет, что ее главный враг — не славяне, а Британия. Именно она все сделает для того, чтобы запереть вас на континенте.

— Мне нужно поговорить с австрийцами, — уклонился от окончательного ответа Бисмарк, но и не сказав нет. Это было уже хоть что-то.

В переговорах возникла пауза. Я потратил ее на осмотр города и приличествующие встрече двух монархов пустопорожние беседы с постоянно впадающим в дрему Вильгельмом I и его наследником.

Император сильно сдал, два покушения 78-го года не прошли бесследно. Особенно второе, когда только пикельхельм спас его голову от заряда дроби.

Он расспрашивал меня о схватке с террористами, и мы смогли договориться о сотрудничестве секретных полиций для борьбы с международным анархизмом. Обмен агентурными сведениями — уже одно это молло стать серьезным подспорьем. Кажется, я опередил в этом вопросе время.

Наконец, Бисмарк разродился. Выбил из австрийцев согласие временно ограничить свою экспансию.

Оно и понятно, им бы с Боснией и Герцеговиной как-то совладать. Без разрешения от нас на военное подавление им придется сильно покрутиться и немало потратиться. И отказаться от введения воинской повинности в провинциях. А всем участникам восстания, которое было уже практически подавлено, объявить амнистию.

Чтобы закрепить договоренности, подписали договор о Тройственном союзе.

Ага, союз, как же! Временный пакт о ненападении — так его было бы правильнее назвать. Большего в сложившихся обстоятельствах выбить невозможно, как и развернуть Бисмарка лицом к Петербургу. Он вцепился в Вену как в спасательный круг империи, не понимая, что этот круг утянет ее на дно.

Видит Бог, я пытался!

— Перед Всевышнем и судом его страшным клянусь, что не обнажу первым оружие перед Германской империей, — торжественно объявил я на заключительном банкете.

Дядюшка Вилли расчувствовался и слово в слово повторил мою клятву.

Бисмарк схватился за голову. Я же не клялся не нападать на Австро-Венгрию. И что теперь делать, если такое случится, а император германский дал слово?

Канцлера отправился успокаивать князь Орлов. Ночь они провели в воспоминаниях о Екатерине Николаевне. Проговорили о былом до самого утра и расстались, лишь когда с высокой башни Королевского замка музыканты заиграли традиционные хоралы.

Я покинул Кёнигсберг, чрезвычайно довольный собой.

Лишь одно меня серьезно напрягало. Если армия во время военной тревоги показала себя худо-бедно неплохо, то такого не скажешь о моряках. Они-то точно оказались не готовы организовать нечто вроде военно-морской демонстрации. А ведь в Германской империи броненосный флот только начал наращивать свою мощь и точно нам не соперник.

Вернее, я так думал. Но оказалось, что все не так.

Первое же совещание, проведенное с адмиралами по возвращении в Петербург, показало, насколько все запущено. Моряки признались, что германский флот, десять лет назад не имевший шанса защитить свои берега от французов, сегодня нас превосходит.

Но это еще не все. В полный рост нарисовались три проблемы.

Во-первых, члены Адмиралтейств-совета и командиры флотов никак не могли договориться между собой, какой театр военных действий является приоритетным. Одни ратовал за Балтику, другие — за Черное море, третьи — за Тихий океан.

Во-вторых, не могли решить, что строить. Все сознавали недостаточное число крейсеров, слабое вооружение существующих. Единственным толковым крейсером считался «Память Меркурия» (бывший «Ярославль»). Что же касается броненосцев, то образцовым называли «Петр Великий». Его, вроде, с помощью англичан смогли довести до ума, поменяв котлы.

В-третьих, отсутствовал такой важнейший орган управления, как Морской главный или генеральный штаб. Вопросами тактики и стратегии занимались постольку-поскольку. Создателя тактики броненосцев адмирала Бутакова задвинули, он теперь являлся всего лишь главным командиром Санкт-Петербургского порта.

И вот в такой обстановке административного хаоса моряки жаждали представить на мое рассмотрение 20-летнюю программу развития флота. 26 броненосцев, включая 8 для черноморцев, 32 крейсера, 28 канонерских лодок, 131 миноносец, 50 подводных лодок Джевецкого…

Спасибо памяти Александра III: я хорошо знал, во что выльется эта чудо-программа. Хроническое недофинансирование, отставание на два-три поколения от прогресса в артиллерии и судостроении, долгострой, устаревание кораблей прямо на стапели, «балтийские мутанты», один на другого не похожий. Их десять раз будут переделывать и доводить до ума, а выйдет ни то ни се. Замах на рубль, удар на копейку.

Я с горечью посмотрел на генерал-адмирала Константина Николаевича. Слишком он в политику заигрался, дела флотские забросил. Вот и неразбериха, путаница в головах великая даже у таких способных моряков, как Шестаков, Чихачев, Пещуров, Попов. Последний мне, правда, с яхтой «Ливадия» сильно подсуропил. Зато «Петр Великий» — его заслуга.

— Нам не удастся достичь паритета с Германией. Даже если из порток вылезем, за ее промышленностью не угнатся. Какой из этого следует вывод? — спокойно спросил у прибывших ко мне морских начальников.

— Сосредоточиться на обороне Балтики?

— Это логично. Далее. Черное море. Сколько нужно минимально броненосцев для господства в его водах? Думаю, хватит четырех, если их дополнить миноносцами. А вот насчет лодок Джевецкого скажу следующее: вы сперва научитесь их использовать, а потом заказывайте десятками. Только боюсь, вылезет столько проблем, что вы быстро от них откажетесь. Но! Учить подводников нужно. И не стоять на месте, разрабатывать новый тип.

— А десантная операция на Босфор? — всполошились моряки.

— Давайте есть слона по частям. Сперва нужно флот восстановить на Черном море. И одновременно с постройкой кораблей развивать судостроительные заводы, порты, учебные заведения для подготовки специалистов. Как только появится удачный проект, превратим его в серию.

Я задумался, чувствуя легкую неуверенность. Как бы мне, понимающим, какие ошибки будут совершены в ближайшее десятилетие, не выплеснуть с водой ребенка. Корабли тоже нужно учиться строить. Даже если они окажутся морально устаревшими. Но как же не хочется выбрасывать на ветер деньги! Особенно на пушки, которые точно придется менять с появлением бездымного пороха.

— Давайте сделаем так. Вместо одной 20-летней программы создайте несколько поэтапных, с четким графиком и привязкой к ассигнованиями. Чтобы потом не вышло: на это денег нет, а на этом давайте сэкономим. По крайней мере сможем скорректировать планы по мере поступления средств. И когда военно-техническая мысли преподнесет нам очередной сюрприз.

Брат Костя возмутился:

— Но как же долгосрочное планирование?

— Развалится твое планирование в течении нескольких лет. Сам знаешь, какие нам предстоят расходы.

Адмиралы недоуменно переглянулись с вице-адмиралами. Им казалось, что нет ничего важнее флота. Что нарушается завет Николая I «иметь флот, сильнее союза ближайших соседей».

Все не так. В сравнении с крестьянской реформой флот второстепенен. А завет батюшки правящего монарха — уже недостижимая мечта.

— Что касается Тихого океана, нам нужен там отряд крейсеров с большим запасом хода. Опыт блокады Японии вас не убедил в перспективах войны на торговых коммуникациях?

— Опыт впечатляющий. Особенно его политические последствия, — согласились моряки. — Но за счет чего на Дальнем Востоке что-то строить? Ни заводов, ни доков. А из Европы материал не навозишься.

В больное место бьют. Нужна железная дорога, которая соединит восток и запад империи. А у нас денег нет, как говорил кот Матроскин.

— Начинайте закладывать основы. И лучшие крейсера, построенные на Балтике, перегоняйте на Дальний Восток. Придет время, и мы построим Транссибирскую магистраль. И будет глупо, если к моменту ее открытия флот не будет уже иметь судостроительной базы в Владивостоке.

— А если завтра война? — задал брат вечный вопрос военных.

— Пока не предвидится. Время у нас есть.

На том и расстались — недовольные друг другом и ни о чем толком не договорившись.

В последний момент меня осенило, и я попросил задержаться вице-адмирала Ивана Алексеевича Шестакова. Он возглавлял Кораблестроительный отдел Морского технического комитета, а я планировал назначить его управляющим Морским министерством взамен вице-адмирала Пещуров (Костя ходатайствовал о переводе его на Черноморский флот).

— У вас есть свой артиллерийский полигон? Особо секретный? Где проводятся испытания броневых плит? — спросил у Шестакова.

— Конечно.

— Тогда вот тебе задание. Возьмите лучшую броню и произведите ее обстрел. Только стреляйте по обратной стороне плиты, а не по закаленной.

— Зачем? — изумился моряк.

— Увидишь. Только держи испытания в глубочайшей тайне. По результатам доложишь.

Шестаков справился быстро. И примчался ко мне с выпученными от восторга глазами.

— Насквозь! Лучшие ижорские плиты продырявили!

— Догадался, в чем соль и почему секретность?

— Догадался, — радостно закивал вице-адмирал, потирая руки. — Колпачок из мягкого металла на снаряд, и получается бронебойный. Осталось лишь придумать, как его закрепить.

— Не вздумайте трезвонить на всех углах, это наше тайное оружие.

Мне хотелось избежать повторения истории с адмиралом Макаровым. Именно наш славный флотоводец получил в руки сверхоружие в результате случайности на полигоне. И… радостно подарил его всему миру. Немцы особенно были ему благодарны. Они даже во Вторую мировую применяли снаряд с «макаровским наконечником».

Теперь мы обзаведемся им намного раньше. Если сохраним секрет, то получим не только хорошее средство против броненосцев противника. Скоро мир узнает и о другой новинке, которую я подкинул Милютину — блиндированные поезда с орудийными башнями. Такого монстра от чужих глаз не спрячешь. Скопируют. А у нас бронебойный снаряд!

Я печально вздохнул.

С прогрессорством в военном деле у меня ничего особо пока не выходило. Бронепоезда и санитарные эшелоны — вот и все, по большому счету, что пришло на ум.

Еще вспомнил про Мосина, попросил создать особую комиссию для разработки многозарядной винтовки. Поручил этим заняться брату Михаилу как генерал-фельдцейхмейстеру.

Дело шло ни шатко ни валко. Все упиралось в бездымный порох. Менделеев экспериментировал, разрываясь между наукой и организацией института управления. Результата пока нет. А как хочется опередить французов!

А еще изобретателя Хайрема Максима в Россию бы перетащить!

Но об этом я буду думать позже. В ближайшие дни у меня есть дело поважнее. На носу открытие Земского собора.