Для царей понедельник — день не тяжелый, а самый обычный, ведь работать приходится без выходных. Но первый после Масленицы, 23-е февраля, — особый. Не потому что накопилось дел, пока все веселились неделю и делами занимались не шатко не валко. А потому, что начался он со встречи с главными столичными охранителями. Сами напросились на доклад.

А я видеть их не могу. Бесят. Счет идет на дни, 1-е марта все ближе и ближе.

— Чем порадуете? — хмуро встретил Федорова и Комарова.

Похоже, что-то у них есть. Из Федорова так и перло самодовольство, круглые очки не могли скрыть горения в глазах. Комаров от него не отставал. Он стоял на месте, а казалось, волчком крутился. Ишь как оперился! Ликует от восторга! В лепешку расшибся — но дал результат?

Градоначальник набрал воздух, чтобы зачитать рапорт.

— Давай сюда, — протянул я руку за докладом.

Получив документ, быстро просмотрел. Мне в витиеватых выражениях доложили о вскрытой сети завербованных среди рабочих потенциальных бомбистах. Десяток имен. Среди них Рысаков, один из метальщиков на Екатерининском канале. Про Гриневицкого, того самого, кто бросит роковую бомбу, не узнали. Впрочем, он из студентов, а не фабричный, руками работать не привык — террорист-смертник, ети его мать.

Я хмыкнул, зацепившись взглядом за одну фамилию из списка. Еще один Михайлов, Тимофей. Другой, Александр, главный вожак, уже сидит в крепости. В огромной компании народовольцев ни одного Иванова, одним Михайловы. С чего бы так?

— Ваши ближайшие планы? — поднял глаза на визитеров.

— Боимся вспугнуть. Какие будут указания? — хитрил Комаров.

Федоров недоуменно на него оглянулся, подслеповато щурясь. С каких это пор жандармам требовались распоряжения относительно оперативной работы?

О, мне-то все понятно. Комаров не мелкий врунишка, не Молчалин в генеральских эполетах — птица другого полета. В его глазах вертелись вопросы. Задавать их не посмел. Как и выражать недоумение моей реакцией. Ждал похвалы, а заслужил…

— Может, тебе, генерал, в отпуск на пару недель съездить? Куда-нибудь в провинцию. Зима, птица-тройка, никаких террористов… Лепота!

Комарова проняло. Он покраснел, надул щеки.

— Не воспринимай как знак немилости, — предупредил его вопрос. — Когда это отпуск стал наказанием?

Он не нашелся с ответом. Лишь выдавил из себя:

— Полагаю, дела надо передать Судейкину?

— Майор во главе жандармского управления? Тем более петербургского? Окстись, генерал! У тебя же заместитель есть? Вот ему и передашь. Скажешь ему, чтобы пока никого не трогали.

Эта идея — ненадолго исключить из смертельного пасьянса Комарова — пришла ко мне внезапно. Сразу, как только увидел в списке подозреваемых фамилию Рысакова. Не хватало только, чтобы в столь ответственный момент генерал путался под ногами и ненароком или специально сломал весь мой план. Рысаков нужен кровь из носа. Если он будет участвовать в покушении и будет задержан, то сдаст всё подполье. Так было! Значит, так и будет! Слабый он человек. Не дай бог его спугнуть!

Столичная полиция будет парализована исчезновением начальника? Велика беда! Будто в той истории, когда покушение увенчалось успехом, она смогла хоть в чем-то отличиться. Или даже не сыграла на руку нападавшим. Взять хотя бы изменение маршрута царского кортежа — как бомбисты, ждавшие царя на Малой Садовой, смогли так быстро сориентироваться и переместиться на Екатерининский канал?

А сейчас вижу больше суеты и показной демонстрации служебного рвения. Где Желябов с Перовской? Динамитная мастерская Кибальчича? Не нашли? Гуляй по холодку!

Федоров так ничего и не понял, лишь степень своей нервозности повысил. А генерал покорно согласился и унес свое недоумение с высоко поднятой головой. Нелепо пятясь — к царю спиной поворачиваться нельзя.

Меня не оставляло ощущение, что он раскусил мою игру. Что догадался если не обо всем, то об очень многом. И сделал выводы.

На сердце стало неспокойно. Убирая одни риски, я создал новые.

Более чем доходчиво показал Комарову, что императорское доверие утрачено безвозвратно. И теперь ему больше всех в этом городе, если не во всем мире, нужна моя смерть. Скорее выиграет от нее, чем потеряет. Если все так и пойдет дальше, ему не сдобровать. Пинок под зад из столицы, и провинциальное жандармское управление за счастье покажется. Когда царь смотрит на тебя, как на пустое место, как на отрезанный ломоть, есть высокий шанс улететь на пенсию без мундира.

Предположение, но не столь невероятное, чтобы сбрасывать со счетов. Но — предположение. Если генерал трус, он скорее затаится, чем решится на активные действия.

Интересный момент. В той реальности, в которой царь погиб, присутствовала еще одна неразгаданная загадка. Священная дружина. Созданная, уверен, раньше 1-го марта, она мгновенно обзавелась собственной агентурой. Откуда дровишки? А что если предположить, что ее передал как раз Комаров? Своей пожертвовал. Именно весной 1881-го восходит звезда Судейкина (я по сути всего лишь ускорил его возвышение на пару месяцев), и начальника жандармского управления оттирают в тень. Вот он и подгадил напоследок. Или его заставили.

Сплошные догадки и подозрения. Не смогли историки окончательно докопаться до истины с покушением на Александра. Так что послезнание мне не поможет. Убрать Комарова сейчас — лучший из худших вариантов.

— Твои люди смотрят за генералом? — уточнил у Ширинкина сразу после аудиенции.

— Смотрят, но близко подобраться сложно.

— Не спускать с него глаз, отслеживать все контакты. Даже если для вида покинет Петербург. Есть новости от Плеве и Судейкина?

— Пашут как проклятые. Сейчас сконцентрировались на подсадных утках в Алексеевском равелине. Есть пара предателей, согласившихся включиться в игру с арестантами. Они активно перестукиваются между собой…

— Можешь не объяснять, что это значит, я в курсе, как общаются заключенные в одиночных камерах, — догадавшись о причине заминки, подсказал я. — Что по существу?

— Ваше Величество! Даже не знаю, как сказать. Ваше предупреждение о возможном заговоре среди охраны Петропавловки полностью подтвердилось, — смущенно доложил полковник.

— Солдаты?

— Да! И один носит в город письма.

Я удовлетворенно кивнул.

— Перспективная ниточка. Потянули?

— Так точно. Проблема в том, что послания зашифрованы. Криптографы уже работают.

— Хорошо. Пусть и дальше действуют в подобном духе. А мы с тобой займемся другим. Про засаду не забыл?

— Как можно⁈

— Вот и прокатимся на место. Возьмем с собой Богаевского и… Выбрали, кто будет командовать «засадным полком» из сводно-гвардейской роты?

— Да, штабс-капитан Миклашевский, — отрапортовал мой главный безопасник и пояснил: — У него больше опыта боев в сложных ситуациях.

— Его тоже с собой возьмем.

— Дозволено мне будет узнать, куда поедем?

— Куда? К кузине моей, в Михайловский дворец. Чаю попью.

Ширинкин вымученно улыбнулся. Он не понимал, как связана принцесса крови Екатерина Михайловна Мекленбург-Стрелицкая, прямая внучка Павла I, и место, где ожидается нападение на меня.

Томить его не стал.

— Все покажу и объясню, когда приедем. Отправимся, когда стемнеет. Сейчас набросаю записку кузине, пусть ее отвезут.

«Любезная Екатерина Михайловна, — вывел я на кремовом листе бумаги с царским вензелем. — Полагаю, сегодня ты никого не принимаешь, а значит свободна. Набравшись наглости, хочу напроситься на чай. В пять пополудни, если тебя устроит. Есть небольшой повод для беседы и для одной очень необычной просьбы. Александр».

— Передай флигель-адъютанту, чтобы отправили в Михайловский дворец, — протянул небольшой конверт Ширинкину. — И готовьтесь к выезду.

Он принял и побежал исполнять.

Уверен, что своей запиской так заинтриговал кузину, что она отложит все дела, даже если что-то наметила.

Так оно и вышло. Вскоре от принцессы пришло приглашение.

Еле дождался условленного часа. Опять тягомотина с докладами — Лорис с журналом Особого совещания, одобрившего его реформу с привлечением выборных к совещательному участию в выработке законов, Милютин с проектом «подвижных госпиталей».

Журнал одобрил, Лорису сказал готовить правительственное сообщение. Милютину подсказал идею создать санитарные поезда. Но все это не то, мысли были заняты иным. Еле дождался выезда в Михайловский дворец — тот самый, который в будущем превратится в Русский музей по указу Николая II.

Вдовая принцесса жила не в самом Дворце с его великолепными залами, а в пятнадцатикомнатном западном Герцогском флигеле, выходившим окнами на парадный двор и Инженерную улицу. Меня же куда больше интересовал противоположный Фрейлинский флигель, вернее строения за ним. Именно оттуда, сквозь решетку большого Михайловского сада, просматривался Екатерининский канал и то место, где впоследствии появится Храм Спаса на Крови. Корпус Бенуа еще не был построен, и квадрат дворцового участка на самом углу Инженерной и канала занимали несколько хозяйственных строений и квартиры садовников.

— Итак, господа, диспозиция следующая, — объяснил я офицерам, когда мы выгрузились из карет в просторном парадном дворе светло-золотистого Михайловского дворца. — В воскресенье я, как обычно, еду на парад. Далее навещаю кузину. После возвращаюсь в Зимний. Так все будет выглядеть внешне. Как вы понимаете, отсюда у меня есть лишь одна дорога — по набережной. Малая Садовая до сих пор перекрыта, да и никому в голову не придет, что поеду в объезд. На канале меня будет ждать засада бомбистов, больше негде. Там вы их и встретите.

Офицеры дружно вскрикнули. Негромко. Понимали, что все происходящее совсем непросто.

Старичок-мажордом в пышной ливрее, истинный сын николаевской эпохи, тянул морщинистую шею, силясь понять, чем вызвана задержка и почему я не спешу во флигель. Подойти ко мне ему мешал заранее проинструктированный Кох. Нарушение принятого церемониала приводило маршалка в совершенное замешательство. С неба падал легкий снежок, пятная его вычурный наряд и вызывая у него гримасу досады.

— Как я понимаю, вас в карете не будет? — сразу уточнил Богаевский.

— Именно так. Но кто-то, похожий на меня, нужен. Склоняюсь поручить эту миссию Коху.

— Значит, бомба, — задумчиво протянул Ширинкин.

— Не бомба, а бомбы, — поправил я. — Метальщиков будет целая группа.

Офицеры озабоченно переглянулись. Лица посуровели. Военная косточка, они не стали охать и ахать.

— Свертки, портфели, коробка разносчика, — перечислил тут же Миклашевский возможный приметы нападавших. — Что с казаками-конвойцами? Они будут знать?

— Обязательно! Поедут только добровольцы, зная, чем рискуют.

— Они скорее помешают, — Богаевский уже прикидывал варианты. — Если расставим людей в саду и придется стрелять, можем своих зацепить.

— Без них не выйдет, — возразил Ширинкин. — Все должно выглядеть, как обычно. Пожалуй, можно уменьшить число карет до двух.

— Лучше, если одна, — подсказал я, но на меня посмотрели с легким осуждением. — Все, все! Не стану вам мешать. Думайте, прикидывайте варианты. Главное — абсолютная секретность. Контрзасаду нужно выставить так, чтобы никто ее заранее не обнаружил.

— Понимаем, — ответили офицеры таким тоном, что можно легко прочитать намек: не учи ученого.

Тут-то я их и удивил.

— Солдат советую нарядить в белые балахоны. Сад занесен снегом.

Офицеры удивленно переглянулись.

— Нам бы туда как-то попасть, — не стал комментировать мое предложение Ширинкин.

— Пойду договариваться.

Обрадованный тем, что затянувшаяся пауза закончилась, мажордом, сверкая большим бриллиантом на пальце, степенно ввел меня в дом. Слуги помогли раздеться. Походя отметил, что, несмотря на все старания хозяйки дома шагать в ногу со временем, все они создавали вокруг себя некий оттенок… Трудно подобрать слово. Старорежимности, что ли?

— Его царствующее Императорское Вее-лии-чес–тво Але- кса-а-а-ндр Вто-о-рой! — стукнул в пол церемониальным жезлом и торжественно пропел с легким прононсом маршалёк, когда распахнулись двери в гостиную принцессы. Почти как ринг-анонсер на боксе в Вегасе, очень похоже.

Екатерина Михайловна в строгом темном платье с турнюром поспешила мне навстречу. Протянула руку для поцелуя.

Владелицу Михайловского дворца и мою кузину в молодости считали очень привлекательной, отмечая выразительные голубые глаза, румянец и живость лица. С годами она подурнела, оплыла, но слыла женщиной доброй, деятельной благотворительницей и покровительницей изящных искусств. Ее также называли старомодной, консерваторшей, чей салон не дотягивал до материнского. Впрочем, ее мать, великую княгиню Елену Павловну, даму энциклопедических знаний и острого ума, трудно было перещеголять. Екатерина Михайловна старалась лишь поддерживать уровень, и отчасти ей это удавалось. В столице к ней относились с огромным уважением.

Она потеряла мать, ради которой осталась в России, а не вышла замуж за царствующую особу, горячо любимого мужа, двоих детей. Но держалась. Все свои силы отдавала попечительству — приюты, детские больницы, столовые для бедных, августейшая председательница Санкт‑Петербургского женского патриотического общества.

Смерть настоящего Александра в двух шагах от собственного дома она восприняла как трагедию, оставившую в ее сердце незаживающую рану. Именно ей принадлежала инициатива строительства Храма Спаса на Крови — точно на месте покушения. Она даже отдала часть дворцового сада для устройства объездной дороги вокруг храма, чтобы сохранить проезд по набережной. Я надеялся, что ей теперь не придется страдать и жертвовать парком с деревьями, помнящих императора Павла.

Она усадила меня в кресло с ручками, а сама устроилась на диванчике под огромным зеркалом. Нас разделял большой круглый стол на резных ножках. Лакеи ждали команды подавать чай.

— Попроси слуг удалиться, — попросил ее, после того как мы обменялись дежурными фразами.

— А как же чай? Я приготовила тебя любимые шафрановые печенья, — вскинула брови, но снедаемая любопытством тут же отдала распоряжения.

Мы остались одни.

Наклонился к кузине и приглушенным голосом, коротко, не вдаваясь в подробности, объяснил, что хочу.

Потускневшие от прожитых лет и семейных горестей глаза Екатерины Михайловны чуть не вылезли из орбит. Она прижала к губам ладони, как только объяснил ей, что ожидается в ближайшее воскресенье. Ни слова не вымолвила, пока рассказывал, что задумал. Отмерла, лишь когда сказал:

— Мне нужен от тебя доверенный человек-могила, который поможет незаметно разместить солдат. И покажет офицерам все, что им нужно. Никакой болтовни среди слуг. Самый узкий круг посвященных. Сама понимаешь, что стоит на кону.

— Думала, поговорим о бесплатной столовой, которую устроила во Дворце в связи со страшным неурожаем прошлого года. А тут такое! Голова кругом!

— Еще просьба. Мне бы в воскресенье как-то попасть на чердак — туда, где окна на Екатерининский канал выходят.

— Зачем⁈ — поразилась принцесса.

— Посмотреть хочу, что выйдет, — вот так просто выразил свое желание.

— Понимаю, — рассеянно отозвалась Екатерина Михайловна.

Про нее твердила молва, что своим видом и манерами она напоминает блестящих дам екатерининского времени. Сейчас она выглядела скорее, как старая помещица, которой сообщили о сгоревшем поместье — растерянной, опустошенной, лишившейся водночас опоры под ногами.

— Дорогая! Мы все преодолеем, — нежно похлопал ее по руке.

Никак не мог избежать этого разговора. Да, я царь, но кузина — полновластная хозяйка Михайловского дворца, без нее никак. И понятно, от чего она впала в ступор. У нее в штате сотни слуг. Это же сколько лишних глаз! Хорошо хоть основные должности заняты старыми соратниками великого князя Михаила Павловича, ветеранами-инвалидами и мекленбуржцами ее покойного герцога-мужа. Эти вряд ли сыграют на руку бомбистам, не те люди. И все же, и все же…

К чести принцессы, она быстро взяла себя в руки, и мы приступили к обсуждению деталей.

— Не доживу до воскресенья! — призналась она.

Как я ее понимал! И сам все будние дни после понедельника не знал чем себя занять. Нет, докладов было много, как и разных встреч — лица так и мелькали перед глазами. Трудно было сосредоточиться, абстрагироваться, переключить голову на текучку.

Помог генерал от инфантерии и генерал-адъютант Игнатьев. Ему было назначено на среду. Мы встретились. И разговор вышел до крайности интересным.

Творец нескольких важнейших дипломатических побед — в Бухаре, Пекине и Константинополе, — он был выбит из седла нашими космополитами, создателями несчастного Берлинского трактата. Нынче не у дел, обретался на странной должности временного нижегородского губернатора. Временного, оттого что таковым являлся лишь во время ежегодной ярмарки. Выгодная, наверное, должность, но не особо почетная. Синекура.

Сообразив, что из Петербурга потянуло не шуточными пертурбациями, примчался, чтобы посмотреть своими на происходящее, поводить носом, почувствовать, чем пахнет. И высмотрел-нанюхал, что под «полуимператором» Лорисом закачался трон. Открылись возможности. А тут мое приглашение! Вперед — с песней!

Своеобразный персонаж. Огромный лоб, бритый вопреки моде подбородок, усы как у кота, честные-пречестные глаза, приклеенная улыбка. Она в заблуждение меня не ввела. Граф с отличием закончил академию лжи под названием европейская дипломатия. Иначе зачем стал передо мной разыгрывать рубаху-парня? Его упрекали его в коварстве, называли интриганом, сам он называл это «деловой сметкой». Крайне честолюбивый, тщеславный — это тоже про него.

Имелся между нами щекотливый вопрос — увольнение в отставку, когда встал выбор между ним и нашим послом в Англии Шуваловым, или правильнее сказать, когда решался вопрос, как закруглить историю с турецкой войной на европейском конгрессе. Настоящий Александр взял сторону соглашателей во главе с Горчаковым. Не самый умный, как по мне, ход, вдобавок возмутивший русских патриотов. Но что вышло, то вышло.

— Садись, Николай Петрович, — я показал ему на стул, сбоку от большого стола, за маленьким круглым. Сам полуразвернулся в кресле, закинул ногу на ногу, и спокойно спросил: — Не держишь зла на царя за Берлинский конгресс?

— Кто старое помянет, тому глаз вон, — хихикнул Игнатьев и аккуратно устроился на расстоянии вытянутой руки от меня, оценив такую рассадку — она говорила о доверительном характере нашей беседы.

— Кавелин за тебя хлопотал. Говорит, толковый ты человек. В дипломатии, знаю, силен, а во внутренних делах, в обустройстве отчизны?

— Высказывал кое-какие мысли в частных компаниях.

— Так ты у нас муж государственный, с размахом, — Игнатьев снова неуверенно хихикнул. — Что думаешь о задумке МВД? — строго задал конкретный вопрос, чтобы долго не размазывать и чтобы завязывал со смешками.

Бывший дипломат напустил на себя серьезность.

— Терзает меня нешуточное предчувствие, Государь, что граф Лорис-Меликов ерунду придумал. Не по-русски оно, все эти выборы и депутаты. На руку тем, в чьих руках банки, биржа, адвокатура, большая часть печати и другие общественные дела. Жалкой кучке людей, собравших немыслимое богатство, — вот кому прибыток, — гулко гоготнул граф.

— Подожди, подожди… В одну кучу все не вали. Пока речь идет только о выборах в местные подготовительные комиссии. Пока доберемся до вызова их в столицу, столько воды утечет…

— А кого изберут? Тех же Чацких — служить бы рад, прислуживаться тошно. А тут — раз и в дамки. Важная персона с неотсиженным в канцеляриях задом, — разошелся Николай Петрович, по-гусарски хватаясь за кончик уса и подкручивая его. Он и был бывшим гусаром. — Кто сказал, что она мудрый совет подаст? А если глупость? Реверанс обществу сделали, а взамен — что? Дырку от бублика?

Я засмеялся. С умным беседовать сплошное удовольствие. Прямо мысли мои прочитал!

— А программа? — продолжал издеваться Игнатьев над Лорисом. — Что граф хочет обсуждать? Паспортный режим для крестьян? «Изучение вопросов о способах ликвидации временнообязанного состояния», — передразнил казенный язык. — Городское самоуправление? Создание продовольственных запасов? Когда идешь к дантисту, зачем весь рот сразу лечить? Дергай больной зуб. Так и с коренными вопросами русской жизни.

— И? Назови «больные зубы».

Игнатьев, привыкший быть в центре внимания, сейчас наслаждался и не скрывал этого. И чувствовал отточенной в дипломатических баталиях интуицией, что его слова падают в благодатную почву. Он выставил вперед пятерню над разделявшим нас круглым столом и принялся загибать пальцы.

— Выкупные платежи, раз! Подушный налог, два! Помочь крестьянам с выкупом помещичьей земли, три! Мужицкая аренда казенных земель, четыре! Крестьянский банк, пять!

Пальцы сложились в кулак. Граф сконфузился и поспешил опустить руку.

Я сделал вид, что ничего страшного не случилось, и продолжил расспросы:

— То есть крестьянский вопрос первостепенный, самый больной?

— А то как же! Подготовительные комиссии ради самих выборов — это ж курам на смех. Но — есть альтернатива!

— Говори!

— В МВД сидят одни медные лбы, на их помощь не рассчитывайте. Совещания сведущих людей — вот что нужно! Не выбранных, а назначенных. Из тех, кто реальный опыт имеет. Кого в стране уважают. Пусть либералы, но с головой. Среди них тоже приличные люди попадаются. Если хорошо поискать.

— Назови хоть нескольких.

— Это мы запросто! Князь Васильчиков. Создал Комитет сельских ссудо-сберегательных товариществ. Выгод не искал, зато скольким уже помог мелким кредитом. Князь Щербатов — Московский городской голова. Больницы для бедных. Григорий Галаган. Активно продвигает начальное образование и щедро жертвует на земскую школу. Нил Колюпанов из Костромы — знаток крестьянского дела…– не унимался граф.

— Хватит, хватит, всех не запомню. Список подготовь.

— Сделаю, — кивнул Игнатьев.

Я удовлетворенно выдохнул. Идея Игнатьева удивительно точно совпала с моими соображениями насчет экспертных советов. Но и предложения Лориса не стоит рубить на корню. В них имелось здоровое зерно, про умиротворение возбужденного общества забывать не следовало.

— Ваше Величество! — Игнатьев резко сменил манеру общения, сбитый летчик почувствовал, что снова можно взлететь. — Без службы жизни не мыслю. Располагайте мною.

Застоялся жеребчик, теперь копытом землю бьет.

— Куда же тебя пристроить? Граф Лорис все еще министр, а товарищем к нему ты не пойдешь, — огорчился я.

— Министерство государственных имуществ. Там же вор на воре! Прикажете — всех разгоню, всех на чистую воду выведу.

Хитер бобер, наш бывший дипломат. В правительство хочет влезть. И ждать, пока Лорис на чем-нибудь споткнется. Грамотно.

— Значит, чистки хочешь устроить?

— Показательные, — злобно ощерился Игнатьев. — Авось польско-жидовская братия, все эти Гинцбурги, Поляковы, Варшавские, Блиохи, хвост-то поприжмут.

Я рассмеялся. Ну вот и докатились до жидо-масонских заговоров.

— Зря смеетесь, Государь, — обиделся генерал. — Многими законными и незаконными путями и средствами они имеют громадное влияние на чиновничество и вообще на весь ход дел. Отдельными своими частями эта группа соприкасается и с развившимся расхищением казны, и с крамолой…

— Что ты сказал? Повтори, — попросил я внезапно севшим голосом. Меня посетило озарение, и на душе стало пакостно-тоскливо.

— Так ничего такого… — испугался Игнатьев моего возбужденного вида. — Это ж всем известно. Они, это ворье, и хотят конституции, на словах объявляя себя нейтральными. Чтоб все в их власти… Как в Европах… Действуют в связки с самыми влиятельными персонами…

Голос генерала звучал громко и отчетливо, но слова ускользали.

Как же я был слеп! Все же на поверхности. Генерал открыл мне глаза, кто заказчик если не моего убийства, то непрекращающейся в стране смуты.

Додумать все, разложить по полочкам, закидать Игнатьева вопросами я не успел.

Только открыл рот, как дверь из приемной, вопреки всем протоколам, распахнулась, и в кабинет вбежала княгиня Юрьевская с перекошенным, залитым слезами лицом:

— Оля! Ольгушенька моя! Убилась! Убилась!