Редактируемый в 1870-х сначала Некрасовым, а потом Салтыковым-Щедриным, ежемесячный журнал «Отечественные записки» превратился в рупор леволиберальной и даже леворадикальной интеллигенции. И это в условиях цензуры и схваток с террористами!
Можно сколь угодно плевать в Александра II, обвинять его в колебаниях, в жестоких репрессиях, но только не в ущемлении свободы слова. Небо и земля, если сравнивать с николаевским временем.
Известно, что редакторы «Записок» горько сетовали на ограничения.
Ребята, вы в своем уме? Ограничения? «Давно известная всем дура — неугомонная цензура»? Времена Тютчева прошли. Да вы в 1877 году устроили полемику с буржуазными экономистами и либеральными публицистами по поводу первого тома «Капитала»! Вы год от года публиковали остросоциальную беллетристику и критические статьи по самым злободневным вопросам. Вы, не стесняясь, обличали пороки современного общества, вступившего на путь капиталистического развития. Честь вам и хвала за мужественную гражданскую позицию, но не нужно мазать дерьмом фасад построенного Царем-Освободителем русского дома. В нем вам жилось куда комфортнее, чем вашим предшественникам и тем, кто придет вам на смену.
Об этом я думал, когда распрощался с родней и, вернувшись в свой кабинет, взял в руки и полистал толстый, примерно в сорок печатных листов, томик «Записок».
Какие имена! Какие произведения! Цвет русской интеллигенции. Какой выпуск ни возьми, обязательно найдешь бриллиант отечественной мысли.
Но не будем отвлекаться. Задача моя самая практичная. Энгельгардт, его видение современной жизни русской деревни.
Я уже был поверхностно знаком с его «Письмами из деревни». Ныне нужда заставила проштудировать их более внимательно. Одно дело читать как исторический документ — отвлеченно, из праздного интереса. Зная, что тебя это касается в сугубо познавательном смысле. И совсем другое — как детальный отчет о текущем положении дел. Совершенно иной уровень сопереживания.
Итак, «Письма». Кажется, их было больше девяти. То есть остальные еще ждут своего часа. Десятое анонсировано на февральский номер этого года, так что ждать недолго.
Что же мне подскажет Александр Николаевич?
Его честный рассказ о жизни пореформенной деревни, приправленный доброй иронией, меня не поразил. Он удивительным образом совпал в деталях с сумбурным разговором моим с крестьянами в лесу под Лисино. Но от этого легче не стало. Картина вырисовывалась жуткая.
Эх, русская березка! Наш символ! Символ — чего? Брошенных полей? Да, в экосистеме средней русской полосы береза первой захватывает ниву, которую покинул хозяин. Я на эту печальную картину насмотрелся в своей первой жизни, после развала СССР. И здесь то же самое. Страшное дело: реформа 1861 года привела к резкому падению размеров запашки, ибо обалдевший помещик, оставшись без крепостных, бросил хозяйство и подался в город, чтобы службой добывать себе средства на пропитание.
«Облога» — участок, заросший березняком. Вернуть такой к жизни, «драть облогу» — тяжелейшая работа. Да и вряд ли теперь будут этим заниматься. С появлением «чугунки» вырос спрос на дрова. Барское поле заросло лесом? Не беда! Срубим и продадим, останемся с прибытком.
А то, что хлеб дорожает, ибо его стало существенно меньше? А то, что крестьяне массово недоедают, не имея возможности вырастить нужное количество зерна на своих участках? Что физическое состояние новобранцев все хуже и хуже год от года? Ну и что? Пусть у государства голова болит, ведь это оно реформу придумало.
Сделал себе пометку на эту тему. Энгельгардт прямо об этом не писал, но сквозь строки легко читалось: сменив в деревне власть помещика на власть исправника, государство «забыло» о поддержке крестьян. Озабочено лишь одним — как бы деньги выбить из несчастного труженика. Если и дальше так пойдет, получим оскудение нации, физическую деградацию.
Еще чуть-чуть, и в русской глубинке поднимется плач: сколько ж можно терпеть? До «красного петуха» рукой подать. Ненавистью страна пропитается, как оттаявшая земля вешними водами.
Энгельгардт пишет с легкой издевкой: «мужику не под силу платить повинности, а кто их наложил? Паны, говорит мужик. Продают за недоимки имущество — кто? Опять паны». Так крестьянину легче понять случившуюся с ним беду. И когда он вконец озвереет, пойдет жечь помещичьи усадьбы. Почему здесь, в петербургских дворцах, этого не понимают? Может, оттого, что французской булкой хрустят, а не пушным хлебом? «Пушной» — звучит красиво, если не знать, что готовят его из всякой дряни.
Эта мысль настолько меня поразила, что я выпустил из рук карандаш, а потом долго шарил рукой под столом, пытаясь его нащупать.
Нашел.
Взгляд уперся в текст, и он, как верный товарищ, не скрывая правды, принялся меня просвещать. Очень доходчиво. На простых примерах.
Злоба на помещика, она не на пустом месте родилась. Крепостное право отменили, но мужика по-прежнему держат за горло. Где грибы взять? В барском лесу. А где сена накосить? Дровами разжиться? Скотину на выгон отправить? У пана. А кто все время штрафует за потравы? Все те же паны… Те из них, кто продолжает вести свое хозяйство по-старинке, хоть и вдвое меньшем размере, хотят, чтобы хлеб стоил дорого. А крестьянин — чтобы дешево, ведь ему своего не хватает. Вот и столкнулись два интереса. Чем все закончится, мне хорошо известно. В подробностях.
Капитализм в деревне? Да откуда ему взяться? Крестьяне, большая часть всего населения, выключены из экономики страны, покупают исключительно зерно. От великой нужды идет мужик батрачить на барина и получает за свои труды в лучшем случае корку хлеба. А помещик еще и жалуется: дорога рабочая сила и ее не хватает. И тут Энгельгардт сообщает страшное: жизнь современного крестьянина — это настоящая борьба за выживание, а его благоденствие, если наступит, — смерть для помещичьего хозяйства. Звучит как приговор земле русской. Если все не перестроятся на новый лад, разорятся и мужик, и барин.
Правда, один выход автор все же предлагает. Довольно неожиданный. Он видит спасение в преодолении разобщенности крестьян. Через… артель! Не то чтобы колхозы, нет. В ней он видел экономическую форму организации труда (не собственности!). И социальный инструмент для развития деревни и формирования «артельного человека» в противоположность батраку.
Между прочим, совсем не завиральная идея, если вспомнить, каких в начале XX века успехов достигла маслодельная кооперация Балашкина, превратившаяся в мирового гиганта. Половину потребностей Европы в масле закрывала!
Тут есть над чем подумать.
А вот над другим пассажем откровенно посмеялся. Зачем, спрашивает Энгельгардт, десятки хозяек каждый день топят печи и готовят на семью? Не проще ли все делать вместе? Ну да, так и вижу полевой стан и кадры из фильма «Стряпуха». Чтобы оторвать хозяйку от своего домашнего хозяйства, нужен такой переворот в головах…
Нет, товарищ Энгельгардт, не нужно трогать личное хозяйство. Плавали, знаем. Давайте остановимся на вашей мысли о том, что нужно, «истратив меньшее количество пудо-футов работы, извлечь наибольшее количество силы из солнечного луча на общую пользу». Умно!
Еще меня восхитило рассуждение Энгельгардта о русской трудовом характере. Наш землепашец, утверждал он, живет порывами, он не приучен к аккуратной монотонной работе. Эта особенность проистекает из климатических условий, из длинной зимы, а не из лени, как привыкли объяснять городские умники. И эту особенность, эту способность к неимоверной работе на коротком разбеге нужно ценить и грамотно использовать. Вот это я понимаю — какая вера в наш народ!
Да, здорово пишет Александр Николаевич, не оторваться. Одного пока не нашел — четкой программы действий. Боится конкретики, цензуры? Или не знает? Еще не дочитав до конца все «Письма», ясно осознал, что нужна личная встреча, разговор по душам.
Взял в руки одиннадцатый номер «Отечественных записок» за 1880 год, с восьмым письмом. Но почитать мне не дали. В кабинет прибежала Катя, взволнованная, какая-то заполошная. Думал, будет звать обедать, но все оказалось куда интереснее.
— Мунечка! Знаю, будешь ругаться. Очень прошу: не отказывай.
— Да что случилось?
— Поднимемся в мои комнаты. У меня в гостях известная спиритистка мисс Кейт Фокс из Северо-американских штатов.
— Вызов духов, левитация и столоверчение? — с усмешкой подколол я.
— Как ты не понимаешь! Этот страшный коршун, он не идет у меня из головы!
Скепсиса в моем взгляде поубавилось. Не потому, что верил в эту ерунду, а потому, что вспомнил слова гения сыска о «добровольных помощниках» с третьего этажа. Катя, узнав о визите ко мне Путилина, задумала отвести от себя подозрения?
— Кто инициатор этой встречи? — сухо обронил после небольшой паузы.
— Вава!
Девица Шебеко? Этой-то что нужно?
И, кстати, что там думал настоящий Александр по поводу этой забавы? Что говорит его память?
Ого! Он тоже не избежал увлечения медиумами в начале своего правления. Участвовал в сеансах Даниэля Хьюма из Коннектикута с подачи супруги Марии Александровны. Дух Николая вызывали, совета хотели спросить по поводу реформ.
Это было нечто! Стол взлетел и принялся отбивать ножками «Боже, царя храни!». Раздавались четкие стуки в ответ на вопросы. Царю чудились прозрачные светящиеся пальцы. Очень яркое переживание, он пронес его через всю жизнь.
Но не все так просто.
— У нас даже спиритическая пресса под цензурным запретом. Ты помнишь результат работы комиссии Менделеева? — неуверенно напомнил Кате историю шестилетней давности.
Тогда, в 1875-м, на фоне всеобщего помешательства из-за сеансов «животного магнетизма» была собрана научная комиссия из физиков.
Спиритов защищали публицист Аксаков, химик Бутлеров и биолог Вагнер. Проведенная проверка доказала мистификацию и сопровождалась постоянными скандалами.
В ответ поклонники спиритизма обвинили комиссию в нечестной игре и невежестве. Ох, сколько было криков!
— Саша, — упорствовала дуся. — Оставь свой скепсис хотя бы на час. Если все получится, мы зададим вопросы. Не только о коршуне, но и о тех, кто тебе угрожает. Ты же пошел навстречу покойной супруге, когда она тебя попросила встретится с Хьюмом. Почему мне отказываешь?
Она была настойчива и честна в своем порыве. Суеверие — последнее прибежище отчаявшейся женщины, ее и танком сейчас не остановишь.
— Хорошо, — согласился, и княгиня просияла.
Глупость, конечно, поддаваться женским капризам. Но ведь в 21 веке я никогда не присутствовал на спиритических сеансах, почему бы разок не развлечься.
Боясь, чтоб я не передумал, Катя схватила меня за руку и потащила наверх.
В её покоях все уже было готово. Темная комната, шторы плотно закрыты. Посредине комнаты спиритический стол с доской, на которой были нанесены буквы английского алфавита. Фарфоровое блюдце с наклеенной чёрной стрелочкой на одном из краев. Свечи, расположенные так, чтобы создавать таинственный полумрак. Несколько женщин, включая особу лет за сорок, в скромном платье, без украшений и с убранными в гладкую прическу волосами.
«Мисс Кейт Фокс!» — догадался я.
— Не будем терять времени, — попросил, когда меня представили американке.
Расселись под шуршание женских юбок.
По просьбе медиума образовали «спиритическую цепь», взявшись за руки.
— Когда я вступаю в контакт с духом, — отрывисто поясняла Фокс, не сводя с меня глаз, — для коммуникации используем условный код. Один стук — «да», два — «нет». Для уточнения применим «алфавит духов»: буду последовательно называть буквы, и в ответ на нужную раздастся стук. Так сложим слова и фразы.
Ожидаемо. Интересно, она имитирует стук, щелкая пальцами ноги? Где-то слышал, что подобное практиковалось.
— Возможна частичная материализация духа, — нагнетала Кейт замогильным голосом. — Не нужно этого бояться. Во время сеанса у мистера Ливермора в Нью-Йорке мы увидели недооформившуюся фигуру его супруги Эстеллы. Все закончилось без драмы.
Дамы ахнули. Катя сжала мои пальцы.
Фокс закатила глаза и глухо объявила:
— Духи не хотят общаться со скептиками. Очистите свой разум от сомнений.
В комнате воцарилась тишина. Лишь звуки напряженного дыхания и слабое потрескивание сгорающих свечей.
Я не отрывал глаз от лица Фокс.
Она будто меня не замечала. Вся ушла в себя.
Секунды складывались в минуты…
Общее молчание. Игра теней…
Но что это⁈
Мне показалось, что изо рта Фокс показалась легкая, едва заметная дымка. Нас ждет чревовещание? Или материализация духа, о чем предупредила американка?
Нет, вместо эктоплазмы или загробного голоса мы услышали отчетливый стук. Все вздрогнули. Дамы побледнели.
Стук не прекращался.
Фокс распахнула глаза.
— Дух пришел.
— Кто он? — нарушил тишину дрожащий голос Кати.
— Кто ты? — повторила ее вопрос Фокс.
Снова стук.
— Азбука! Воспользуемся азбукой, — подсказала, капризно кривя губы, Вава и вооружилась блокнотом с карандашом.
Медиум принялась священнодействовать с фарфоровым блюдцем, медленно поворачивая его по часовой стрелке, начав с «Z». Черная стрелочка по очереди указывала на буквы, но в ответ звучало два стука, то есть «нет». Так продолжалось, пока не добрались до буквы «А». Один стук!
Что стоило Фокс стартовать с начала алфавита? Вот же ерунда! Этак мы всю ночь здесь просидим!
Почти угадал. Дело шло туго, но шло. Буквы определялись. До тех пор, пока записывающая Вава с придыханием не воскликнула:
— ALEXANDER!
Все ахнули.
Я почувствовал, как по телу пробежали мурашки.
— Твой дядя? — разволновалась Катя. — Александр Первый?
В отчет раздалось два стука.
— Нет? Какой же тогда? Македонский? Невский? Суворов? Меншиков? — дамы бросились гадать с неподдельным энтузиазмом.
Два стука. Снова и снова. Даже когда Фокс робко предположила:
— Может, Дюма?
Два стука.
— Да что ж такое! — вырвалось у Кати. — Какой Александр⁈
Два стука.
Кейт Фокс задрожала, чуть не опрокинув блюдце. У нее вырвался тихий всхлип. С расширившимися от ужаса глазами она выпалила:
— Второй. Александр Второй!
Один стук!
Все в изумлении уставились на меня, и я почувствовал, что волосы вот-вот встанут дыбом.
Атмосфера в комнате сгустилась. Дамы растерянно переглядывались, бросали на Фокс недоверчивые взгляды. Американка не знала куда глаза девать.
Шарлатанка! — так и читалось в напряженных лицах собравшихся. Они, избегая смотреть друг на друга, выглядели подобно людям, совершившим жуткую бестактность. Или пойманными на месте преступления. В каком-то смысле так оно и вышло. Статья 246 «Уложения о наказаниях» Российской империи — оскорбление словом или символически Государя. Наказание — каторга от 6 до 8 лет. А ну как царь-батюшка осерчает и сгноит спиритистку во глубине сибирских руд.
— Ваше величество… — мертвенно бледная мисс Фокс обхватила себя за плечи и затряслась. — Я думаю, это шутки некоего беса… Злые духи любят шутить, выдавая себя за других… Порой они…
— Хватит! — резко оборвал я ее испуганное бормотание.
Хлопнул рукой по столу. Фарфоровое блюдечко задребезжало.
Хотелось громко рассмеяться, но горло словно спазм сковал — я был по-настоящему ошеломлен. Не шутками беса, разумеется, а тем, что меня только что чуть не раскрыла некая сверхъестественная сущность. В существование коих я и вовсе никогда не верил.
— Довольно! — я встал из-за стола, резко отодвинув стул. — Катя, прикажи, чтобы в кабинет подали легкий ужин. Больше меня не беспокоить. Дамы! — попрощался наклоном головы и вышел из комнаты.
Кто бы знал, каких усилий мне стоило сохранить внешнее хладнокровие⁈ Там, где женщины углядели глупый розыгрыш, я увидел совсем иное. Такое, отчего ум за разум может зайти.
«Что, если это правда? Что, если нам явился именно дух настоящего Александра?» — это предположение совершенно выбивало из колеи.
Мистика?
А разве мое переселение — это так, баран чихнул? Причем не одно, а уже несколько. Совершенно невероятное путешествие.
В чем его цель? Кому это нужно? И какова награда?
«Не о том думаешь», — одернул себя и попытался привести мысли в подобие порядка.
Не очень-то получалось. Слишком велико было потрясение.
А еще нарастало сожаление, что не смог поговорить с «духом». Возможно, он бы мог многое мне открыть. Хотя кто знает, что у него на уме. А ну как застучал бы: а царь-то ненастоящий!
Все равно жаль, что не вышло.
Мелькнула мысль о тайной встрече с Фокс. И тут же ее отогнал. Моя тайна — только моя. Посторонним вход запрещен.
В голову лезло одно сравнение, отдающее ненаучным бредом. Впрочем, наука не в состоянии объяснить происходящее со мной, так что и фантастика сгодится. Это что же получается? Если сравнить попаданчество с компьютером, то «винчестер» памяти настоящего Александра остался в моем распоряжении, к нему добавился еще и второй — мой собственный. А вот его старая «оперативка» улетела в виде духа в неизведанный мир.
Метафора, конечно, так себе, на троечку. И требующая принятия допущения, что мисс Фокс и вправду вызвала дух настоящего Александра II.
Поверил?
Да! Поверил! Не на сто процентов, но поверил. Жуть!
Но кто тогда я?
Тут на вскидку два варианта приходят в голову.
Или я паразит, отнявший у живого человека месяц жизни. Можно тридцать дней бить баклуши, жить по-царски, рассчитывать на авось. И ждать, когда хоть что-то прояснится. Бессмысленно, но допустимо.
Или в моем переселении скрывается очень серьезный императив. Категорический. Кто-то доверил мне высокую миссию — изменить ход истории. Спасти русский народ о неисчислимых страданий. От пафоса сводит скулы, но суть от этого не меняется. Ничто не мешает побыть в роли Творца.
Выбрал второй вариант. И действовал, исходя из этого. Хотя бы по той простой причине, что цель видна ясно. Можно сказать, напрашивается сама собой.
И она мне по душе.
Знать бы еще, кто меня так бесцеремонно, не спрашивая согласия, закидывает в чужие тела.
К черту! Кем доверено — не важно. Важен результат. Дал результат — миссия выполнена. В качестве бонуса получи энную прибавку к жизни.
С Александром III заработал несколько дней бонуса. С Александром II можно получить годы. Чем не стимул?
И вообще, менять ход истории — чертовски увлекательно, если забыть, что по городу бегают свихнувшиеся интеллигенты с револьверами и бомбами в кармане…
— Мунечка! — в дверь посреблась Катя. — Ты сердишься?
«Оставь, старушка, я в печали», — чуть не вырвалось у меня, и я нервно расхохотался.
— Не сердись, пожалуйста! Я же не знала, что так получится. Кейт припадает к твоим стопам и слезно просит прощения. Ты же ее не накажешь? — всхлипывая, с надрывом, молила она.
Бабские глупости помогли. В голове прояснилось, в животе засосало.
— Где мой ужин?
— Немедля распоряжусь. Так что мисс Фокс передать?
— Пусть катиться куда подальше.
— В Сибирь⁈ Я сейчас разревусь!
— В Папуа-Новую Гвинею! — вышел из себя.
Катя залилась недоверчиво-истеричным смехом и оставила меня в покое.
«А ведь завтра тяжелый день, — подумал я. — Мои особисты, Комаров. Пора бы им хоть в чем-то преуспеть. Время поджимает».