Глава 84

Ксандер

Skin and Bones — David Kushner

Среди ночи меня будит собственный чуткий слух: тихий — но для моих ушей оглушительный — стон Аурелии заставляет меня мгновенно насторожиться. Во сне я повернулся лицом к большой кровати, и если я сейчас открою глаза, то они осветят всю комнату, поэтому я лежу зажмурившись и внимательно прислушиваюсь. По напряжению в ее горле я понимаю, что она пытается не шуметь. Еще я слышу резкий вдох Косы и его учащенное сердцебиение.

Лайл и Дикарь по-прежнему крепко спят, их ровное и медленное дыхание свидетельствует о глубокой фазе медленного сна.

Любопытство просто сжирает меня. Прямо-таки гложет изнутри, так что я слегка приоткрываю одно веко, иду на чистый риск.

От увиденного у меня так и текут слюнки. Глаза Косы закрыты, голова запрокинута, пока Аурелия постанывает, насаживаясь ртом на его пирсингованный член; нижние перекладины его «лестницы Иакова» поблескивают в луче света из моего глаза. Аурелия устроилась в идеальном для моего обзора ракурсе: она устроилась между разведенных ног Косы, а ее собственные длинные ноги свисают с края постели. Дыхание Косы становится прерывистым, пальцы запутались в ее темной копне волос. Она заглатывает его на всю длину, принимая до самого основания, балансируя на грани рвотного рефлекса, а затем подается назад и слизывает влагу сбоку.

Именно в этот момент она замирает, ведь ее открытые глаза замечают свет из моих.

Но она не останавливается. И взгляда от меня тоже не отводит. Словно зная, что это для меня чистая пытка, она шире приоткрывает рот, демонстрируя язык, который плавно очерчивает ствол Косы, и металл пирсинга отражает теплое золотистое сияние моих глаз. Поймав мой взгляд, она продолжает в том же духе, скользя ладонями по голому прессу Косы, слегка царапая кожу ногтями. Эти пухлые губы обхватывают головку, а затем она поддевает кончиком языка его «принца Альберта». Я медленно выдыхаю, борясь с искушением приподняться, чтобы рассмотреть их получше. Шелковая сорочка задралась на ягодицах, обнажая кожу. Хотя я и раньше видел ее тело, бредил им, этот миг кажется невероятно интимным, и я уже представляю, как подползаю к ней сзади, покрываю поцелуями прекрасные бедра и нахожу ее влажной и податливой. Комнату заполняет ее дурманящий, пьянящий аромат, который манит меня к себе.

Я и сам не замечаю, когда успел полностью открыть глаза, но сейчас они распахнуты, а я мертвой хваткой вцепился в собственный член. Глаза Аурелии впиваются в мои, улавливая это сияние и возвращая его мне назад. Веки соблазнительно прикрываются, когда она выпускает член Косы изо рта и снова пускает в ход свой греховный язык. Я не могу отвернуться и ничего не могу поделать со своим твердым, как обсидиан, членом, который пульсирует в такт бешеному сердцебиению. Я провожу ладонью по всей длине, натыкаясь пальцами на новое золотое эрекционное кольцо, и воображаю, как вхожу в нее, чувствую это восхитительное влажное тепло и слышу стоны, срывающиеся с идеальных губ, когда я заполняю ее целиком.

Она двигается на Косе быстрее, цепляясь за него и тихонько постанывая, пока он тянет ее за волосы. Она принимает его все быстрее и быстрее, и моя собственная рука движется в такт, а дыхание превращается в прерывистый хрип. Яйца сводит, требуя разрядки. Разрядки внутрь нее. Коса издает звук чистого наслаждения и закидывает голову еще сильнее, когда она плотно сжимает губы.

— Аурелия, — выдыхает он, изливаясь ей в рот.

Ее горло дергается, когда она жадно сглатывает все до капли, на лице написан чистый восторг, и каждый влажный глоток отдается в моих ушах сладостной песней. Когда он кончил, Аурелия медленно отстраняется, заставляя его вздрогнуть, собирает губами последние капли и отчетливо сглатывает. Коса открывает глаза и садится, бережно помогая ей переползти к нему. Они страстно целуются, он держит ее за лицо, она — за плечи, и они буквально пожирают друг друга, словно провели в разлуке целую вечность.

Пожалуй, это чувство мне знакомо, ведь даже те дни, когда она не находилась постоянно рядом со мной, тянулись для меня бесконечно. Теперь я вижу все в истинном свете.

Ее розовый язычок проскальзывает к нему в рот, и я взрываюсь прямо в ладонь, из последних сил стараясь не издать ни звука, пока мысль о ее губах разрывает меня на части. Не знаю, слышат они меня или нет, черт, в данный момент мне уже плевать, но в итоге она устало ложится поверх Косы, и вскоре они оба засыпают.

Я лежу неподвижно еще какое-то время, просто ради подстраховки, прежде чем подняться и направиться в ванную.

* * *

На следующее утро, когда все уже оделись, в глазах Дикаря вспыхивает зловещий огонек, и он заводит с Аурелией мысленный разговор. В ее глазах-самоцветах на миг проскакивает неуверенность, но затем она кивает.

— Ты обязан беспрекословно выполнять приказы Дикаря, — говорит она мне.

Блядь.

Дикарь перехватывает золотую цепь из рук Аурелии и скалится.

— На четвереньки, ящерица, — с ненавистью рычит он.

Я опускаюсь на колени и едва успеваю коснуться руками пола, как безумный волк бросается к лестнице. У меня есть от силы полсекунды на моральную подготовку, прежде чем я вписываюсь лицом в пол, после чего кубарем лечу вниз, с глухим стуком пересчитывая спиной одну ступеньку за другой. Футболка задирается, и я чувствую каждый чертов деревянный выступ, точно удар под дых.

Дикарь огибает лестничный пролет и несется по коридору с какой-то мифической скоростью, на ходу выкрикивая:

— Дорогу бешеному волку!

А мне остается только скользить по линолеуму, сдирая кожу до мяса и издавая жуткий, омерзительный скрип.

Звери шарахаются в стороны: одни рычат при виде меня, другие восторженно улюлюкают. Я даже не пытаюсь сгруппироваться и встать на четвереньки — скорость слишком высокая, да и это принесет нам обоим удовлетворение только в том случае, если я истеку кровью.

Дикарь закладывает вираж на углу, и вместо того чтобы перемахнуть через перила и срезать три лестничных пролета, он тащит меня по ним самым жестким для меня способом. На повороте я бьюсь головой о балясину первого ограждения, переворачиваюсь под тяжестью собственного веса и на полной скорости лечу по ступеням навзничь. На середине пролета кожа наконец лопается, и эта жгучая боль кажется сладкой и жестокой, когда следующие ступеньки бьют ровно в те же ссадины.

Крики и улюлюканье Дикаря собирают толпу, и к тому моменту, как мы добираемся до первого этажа, все общежитие анимусов вовсю протискивается вперед, чтобы поглазеть на зрелище. Кто-то придерживает стеклянные входные двери, и мне удается снова перевернуться со спины.

Впереди меня ждет бетонная дорожка.

Подавив стон, я покорно следую за Дикарем, который срывается на бег по бетону. Футболка рвется в клочья, кожа превращается в кровавое месиво, оставляя за мной багровый след. Он с визгом тормозит перед столовой, почти не запыхавшись и даже без намека на усталость, а затем нависает надо мной, пока я лежу на спине и щурюсь на небо.

— Сойдет, — роняет он тихим, смертоносным голосом, который обычно приберегает для самых заклятых врагов. — На первый раз. Вставай!

Я лишь негромко кряхчу, поднимаясь на ноги. Магия уже вовсю латает кожу там, где ссадины от бетона перешли в глубокие раны.

— Хм, — тянет Сабрина, вальяжно подходя к нам в сопровождении двух своих молчаливых телохранителей-леопардов, Блейда и Блэра. — Выглядит так, словно по нему прошлись гигантской теркой для сыра.

Мы все опускаем взгляды на мой голый пресс. Она права: крови там больше, чем кожи.

— Моих рук дело, — с гордостью заявляет Дикарь.

— Что ж, — раздается из-за их спин голос Минни. Мардук и Йети угрюмо буравят меня взглядами. Она победоносно потрясает новой фиолетовой папкой, раздувшейся от отпечатанных листов. — А вот и наш список.

Они замышляют мою погибель.

Резкий вдох выдает Аурелию, которая наконец пробивается сквозь толпу вместе с Лайлом и Косой. Дикарь с гордостью вручает ей золотой поводок, и она принимает его, на ее лице застывает маска полнейшего равнодушия.

Птичья магия едва ощутимо касается меня, но тут же отдергивается, словно она вовремя спохватилась.

Ее естественный инстинкт — исцелить меня.

Я стискиваю челюсти, следуя за ней в столовую, чтобы заглушить колющую боль, которая внезапно пронзает грудь, куда сильнее, чем боль от содранной кожи. Пальцы Аурелии намертво обхватывают золото, костяшки побелели. Она дрожит.

Мне хочется просить прощения снова и снова, бесконечно, до умопомрачения. Но слова здесь бесполезны.

Имеет значение только моя кровь. Только моя боль. Это соразмерно той цене, которую заставил заплатить я.

— Ему ведь наверняка нельзя нормальную еду, — цедит Сабрина, брезгливо кривя рот, пока они пристраиваются за нами в очереди к шведскому столу.

— Мне они давали собачий корм, — тихо произносит Аурелия. — Сухие гранулы.

Холодное, потрясенное молчание расползается по очереди, точно гноящаяся рана. Кровь капает с моего изорванного тела, пачкая пол. Воздуха в легких внезапно начинает не хватать.

— Я не стану есть, — говорю я.

— Решил устроить голодовку? — подает голос Минни, прижимая папку к боку. — Поглядим, на сколько тебя хватит. Уверена, где-то здесь у нас завалялся собачий корм.

Я наблюдаю, как Аурелия набирает себе еду, которой сегодня совсем немного. Тосты, яйца, немного черники и холодный кофе. Тереза и Рональд следят за раздачей, и ближе к концу очереди Тереза подходит и обнимает Аурелию.

— Поговорим позже, — говорит анима-казуар, и в ее серых глазах вспыхивает радостный огонек. — Минни кое-что попросила у меня на утро.

Эта тигрица времени зря не теряет.

Тереза бросает на меня брезгливый, глубоко возмущенный взгляд, от которого кажется, будто она мечтает пинком выбить мою душу из тела.

Под прицелом всеобщих взглядов мы садимся за наш привычный общий стол в глубине зала. Для Сабрины и ее новых суженых принесли дополнительные стулья, а Минни следит за тем, чтобы Аурелия заняла место во главе стола. Без лишних слов я занимаю свое место, опустившись на колени рядом с ней.

— Какой послушный мальчик, — язвительно бросает Сабрина. Потеряв собственных суженых, она восприняла разрыв моей связи с Аурелией как личное оскорбление.

Из-за моего роста даже на коленях моя голова возвышается над столом, так что мне приходится вдыхать ароматы чужой еды. Дикарь намеренно усаживается прямо рядом со мной, однако куда больше меня интересует реакция Лайла и Косы. Оба они побывали в клетках — Лайл в буквальном смысле, Коса в фигуральном, ведь он долгие годы наблюдал за тем, как в неволе держали его мать. Вид ошейника на мне уязвляет их, но вовсе не потому, что они считают это несправедливым. Это слишком сильно бьет по больному месту, однако они терпят, потому что я это заслужил.

Это лишь укрепляет мою уверенность в том, что я обязан пройти через это.

После завтрака мы отправляемся на первое занятие — групповую терапию, где собираются и анимы, и анимусы. Если физическая расправа Дикаря казалась мне суровой, то это была лишь разминка перед той поркой, которую приготовили для меня анимы.