ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТЬ
Я запихнула одежду в шкафчик и переоделась в форму рекордно быстро, приложив бейдж к считывателю прямо перед предупреждающим сигналом — иначе бы мне срезали десятую часть часа из зарплаты. Даже опаздывая и чувствуя себя уставшей как собака… точнее, как собака-оборотень, я шла лёгкой походкой — этого не отнять. Было даже приятно, что кто-то меня поцеловал и непонятно, что будет дальше.
— Ты слишком бодра для той, кого вампиры хотят видеть через две ночи, — сказал Чарльз, подходя к моему столу у палат пациентов.
Только что я получила самый странный отчёт от «Запасного Ника». Он в основном работал в других отделениях больницы и лишь иногда — в Y4. Подозреваю, Тени слишком часто вмешивались в его мозг, чтобы удалить конфиденциальную информацию. Он не знал, где стоят капельницы у моих пациентов, зато подробно рассказал о приятном разговоре одного из них с кузеном по телефону и о точной консистенции стула другого.
— Спасибо, что спустил с небес на землю, Чарльз, — сказала я, проверяя списки лекарств для пациентов на ночь. На самом деле, совершенно не важно, что он говорил. Если уж сумбурный отчёт от Ника и мысль о том, что утром придёт какой-нибудь ворчливый дневной сотрудник, не смогли его испортить, то ничего не могло.
— Земля вызывает Эди, — Чарльз щёлкнул пальцами.
— Прости. Что ты говорил?
Похоже, повторить «Я напоминаю тебе, что ты скоро умрёшь» Чарльзу показалось мало.
— Ничего, — он пожал плечами.
После обхода ко мне подошла Джина:
— Жаль, что Ти ушёл, да?
— А, да, — согласилась я. Моя жизнь — это моя жизнь. Ну, в основном. — Кто сегодня в загонах?
— Оборотень.
— В кого? — уточнила я. Она на мгновение замерла.
— А! Ни в кого. Пока. Странный случай. — Она оглянулась через плечо в сторону своего крыла коридора. Палата, где раньше лежал оборотень-дракон, предположительно была переоборудована и усилена. Но всё равно стоило быть настороже. Или «оборотнестороже», в зависимости от ситуации. — У оборотней только одна дополнительная форма. Любое животное, но только одно конкретное: оборотни-летучие мыши, оборотни-волки, оборотни-кто-угодно. А перевертыш может превращаться только в других людей — и только в тех, к кому когда-то прикасался. Честно говоря, я думаю, что быть перевертышем куда травматичнее. Отрастить мех — это ерунда по сравнению с превращением в других людей. Например, этот совсем сошел с ума. Серьезно. — Она покрутила пальцем у виска.
Я скривила губу. Мне было жаль пациентов с психическими проблемами, но работать с ними было изматывающе.
— Жаль, что у нас нет психбольницы для них.
— Есть. Но у него зонд для кормления. Его перевезут туда с ним, а другие пациенты могут решить, что помогают ему, вытащив эту пластиковую змею у него из носа.
На мгновение я попыталась представить версию Y4 для психически больных, но не получилось. И я-то думала, что нам тут тяжело.
— Так с чем он поступил?
— Официальный диагноз у него шизофрения, но я думаю, это скорее синдром «перевертышизма». Иногда это женщина. Он меняется туда-сюда. Потерял контроль.
— Как именно?
— Это похоже на множественное расстройство личности, только у каждой личности своё тело. Чтобы сохранять психическое равновесие, нужен очень эмоционально и психически здоровый человек. И лучше, когда он вообще не прикасается к другим людям — это как-то загрязняет его ДНК или что-то в этом роде. Сейчас он в смирительных ремнях и изоляции, но уже поздновато. — Её губы сжались в сочувственной боли. — Он вырвал себе глаза. Сказал, что больше не хочет себя видеть.
— Фу, — я содрогнулась от отвращения. — А он не может просто вернуть их обратно?
— Нет. Это вопрос сохранения массы. Они не могут уменьшаться, чтобы стать детьми, например, или увеличиваться, чтобы стать толстыми. Но оборотни могут превращаться из человека в медведя — вот и разберись.
И я ещё думала, что у меня были сложные пациенты… С другой стороны, перевертыш не мог видеть, что Джина испытывает отвращение, пока сдерживала свой голос ровным.
— Должно быть, это тяжело.
— Ты мне это говоришь. Каждые шесть часов я меняю повязку на его изуродованных глазницах. Это чертовски жутко.
— Ну, дай знать, если понадобится помощь. — Ночная смена несла основную нагрузку по процедурам каждые шесть часов — они выпадали и на полночь, и на шесть утра. Нет ничего хуже, чем менять повязку сразу после и прямо перед сдачей смены.
— Обязательно. — Она сделала два шага прочь от меня, а потом вернулась на те же два шага. — Знаешь, ты могла бы поискать его данные в компьютере.
— Что? Чьи?
— Мистера Смита. Я просто так говорю.
— Ты имеешь в виду Ти? — я улыбнулась ей, может, слишком широко. — Это жутко, похоже на слежку и совершенно неэтично — не говоря уже о нарушении законов о конфиденциальности пациентов.
Джина закатила глаза, а потом снова посмотрела на меня внимательнее:
— Ты… ты уже ходила с ним на свидание!
— Кто, я? Нет. — Я преувеличенно замотала головой и рассмеялась.
Джина хлопнула в ладоши:
— Чарльз должен мне двадцать долларов.
— Вы делали ставки? — я выдавила ещё один смех, а в животе всё сжалось.
Может, Ти ходит на свидания с новой медсестрой каждый раз, когда появляется здесь?
— На что?
— На то, как быстро вы с ним сходите куда-нибудь. Чарльз думал, ты будешь дольше пребывать в депрессии и замкнутости. Из-за… — Джина махнула рукой над головой, намекая, видимо, на облако плохих новостей, которое должно было следовать за мной повсюду. — Но я считала, что ты быстро возьмёшься за дело.
Я фыркнула:
— Эм, спасибо. Наверное.
— Не в этом смысле. — Она помолчала, подбирая нужные слова. — Я думаю, ты скорее будешь жить своей жизнью, чем потом жалеть, что не жила ею, понимаешь?
Не так уж далеко от истины.
— Да, именно так. Спасибо, — сказала я и улыбнулась.
* * *
Мои пациенты были несложными. Первый — восьмилетний мальчик (тот самый, с «консистенцией стула»), рядом с кроватью которого дежурили родители. У него была высокая температура, обезвоживание, его положили сюда для приёма антибиотиков и наблюдения. Он спал, а оба родителя не спали и смотрели ночные рекламные ролики.
Я быстро моргнула и поняла: хотя оба родителя светились, ребёнок — нет. Насколько я могла судить (а я пока не слишком хорошо разбиралась в своих новых сверхспособностях — спасибо, Тени, что не дали мне инструкцию), они были «дневными», а их сын — полностью человеком. Либо ему придётся переливать вампирскую кровь, чтобы запустить ген, который направит его на вампирский путь («Эй, будь пожёстче с другими детьми на площадке, вот тебе тартар из стейка!»), либо он на всю жизнь станет донором — как и я, если выживу.
Я задумалась: хотят ли родители для него чего-то другого, как родители Анны хотели для неё? Но это была не та тема, которую можно было поднять. Посоветовать им давать ребёнку больше клетчатки — одно дело, а спросить, хотят ли они выйти из системы, — совсем другое. Я слишком долго стояла и смотрела, размышляя, существует ли какой-то «подпольный железный путь»32 для вампиров и связанных с ними людей, который мог бы помочь им или мне. Когда мать обернулась, я сделала вид, что смотрю тот же ролик про соковыжималку, и поспешила уйти.
Второй пациент недавно был в реанимации, но теперь шёл на поправку. Три ножевых ранения в грудь и раздробленная коленная чашечка, которая, вероятно, сама по себе не сломалась. Но его организм «дневного» справлялся с задачей, в том числе благодаря небольшим переливанием вампирской крови — всего по паре кубиков за раз. Он не отрывался от телефона, слишком занят заключая сделки со своим букмекером, так что я измерила ему температуру под мышкой, а не во рту. Может, именно это и втянуло его в неприятности. В любом случае я не была настроена с ним спорить.
Я заканчивала заполнять карты, стараясь писать разборчиво, когда услышала голос Мясник:
— Эди, зайди в комнату отдыха!
Я вскочила и огляделась. Все остальные на этаже уже ушли. О, чёрт.
Я вбежала в комнату отдыха и увидела Джину, Чарльза и Мясник — они стояли вокруг… памятного торта. Он был в форме гроба, украшен вручную, а моё имя было коряво написано синей глазурью сверху.
Возможно, в любой другой ситуации это было бы мрачно или безвкусно — нет, это всё ещё было мрачно и безвкусно, — но по их ожидающим взглядам я поняла: это мрачно и безвкусно с любовью. На глаза навернулись слёзы. Я посмотрела на каждого из них:
— Спасибо, ребята. Правда. Вы слишком добры.
— Ну, знаешь… — сказала Мясник и пожала плечами.
— Джина сделала всю тяжёлую работу. Я просто попробовал вот эту часть для контроля качества, — сказал Чарльз, указывая на незаметный след от пальца на глазури с дальнего края торта.
Джина показала Чарльзу язык:
— Эй, я говорила, что ты должен мне двадцать баксов?
— Какой он на вкус? — быстро спросила я, надеясь перевести внимание.
— Двадцать баксов, да? — переспросил Чарльз, искоса глядя на меня. Я залилась краской.
— Как можно потратить двадцать баксов на смесь для торта? — вслух удивилась Мясник. — Придётся одолжить у тебя. У меня только пятёрка.
* * *
Вскоре Чарльз и Джина вернулись на этаж, Мясник последовала за ними, оставив меня есть в одиночестве. Торт оказался восхитительным — шоколадный с ежевичной начинкой. Я поняла, что это уже второй кусочек торта за вечер. Обычно я бы чувствовала вину, но, раз уж торт такой символичный, можно и поесть. Мои пациенты в порядке, так что всё нормально. Я задумалась, кого там Ти пугает своим пугающе изуродованным и злым зомби-видом, и делают ли Сайк и мистер Уэзертон хоть что-то в мою защиту.
Оставив половину куска торта, я побежала туда, где в раздевалке лежал мой телефон, и позвонила. На этот раз Сайк узнала мой номер.
— Пока ничего, — сказала она и повесила трубку.
— Но… — я уставилась на значок «вызов завершён» на экране. Невозможно. Я начала думать, что услуги мистера Уэзертона — это какая-то уловка, чтобы отнять время. Я перезвонила Сайк, чтобы сказать ей это.
— Я же говорила…
— Послушай, я просто хочу знать…
— Мы работаем над этим, — перебила она. Мы помолчали, а потом она глубоко вздохнула. — Если бы ты не убила Юрия, тебя бы не было в этой передряге.
Я не могла это опровергнуть. Она снова повесила трубку, на этот раз медленнее, и только потом я задумалась, откуда она знает настоящее имя мистера Ноября.
* * *
Я вернулась к наполовину съеденному куску торта и размазывала остатки по тарелке. Если настал день, когда Эди Спенс слишком подавлена, чтобы доесть целый кусок шоколадного торта с шоколадной глазурью…
Дверь комнаты отдыха открылась, прерывая мою личную вечеринку жалости к себе.
— У меня кое-что для тебя, — сказала Мясник, отвлекая меня от мыслей. Она достала из нагрудного кармана маленький стеклянный флакон, и я взяла его. Жидкость внутри была прозрачной, стерильная крышка отсутствовала, но резиновая пробка была на месте. Этикетки не было, но я нащупала след липкости — там, где она когда-то была. По размеру он напоминал флаконы для внутривенного введения Протоникса.
— Что это?
Мясник посмотрела мне прямо в глаза:
— Вода папы Римского. Не спрашивай, где я её взяла.
Я уже набрала воздуха, чтобы спросить именно это, но остановилась.
— А что она делает?
— Она в сто раз сильнее обычной святой воды. Применяй наружно. На них, не на себя.
Я подняла маленький флакон и посмотрела сквозь него на Мясник. Даже искажённое жидкостью, её бледное лицо было серьёзным.
— Прибереги на чёрный день, ладно? Иди положи в шкафчик.
Я кивнула и повернулась, чтобы сделать, как мне было сказано. Но я отказывалась верить, что где-то внизу у нас хранится Папа Римский в графине.
— Мясник… — Запретить медсестре задавать какой-либо вопрос следует считать актом жестокости и регулировать военной конвенцией.
— Не спрашивай, — повторила Мясник.
— Хорошо, хорошо. — Я положила средство в шкафчик, а затем вернулась доедать торт.
* * *
Когда я вернулась в отделение, кто-то кричал. Голос был приглушён через дверной проём, но я видела, как Джина внимательно следит за мониторами.
Я подошла и проследила за её взглядом.
— Я держу ситуацию под контролем, Эди, — сказала Джина, взглянув на меня. — Этот не дышит огнём.
Я посмотрела на монитор вместе с ней. Камеры в палате были сфокусированы на пациенте. С того места, где я сидела, он выглядел андрогинно, с коротко подстриженными, не разделёнными пробором волосами. Повязка на глазах закрывала большую часть лица. На нём был больничный халат синего цвета, минимизирующий пятна от рвоты — такой выдавали всем. Он продолжал кричать — теперь, когда я подошла ближе, я разобрала слова:
— Кто я? Скажите мне, кто я!
Его крики были жалобными и пугающими одновременно, словно он что-то взял от Теней.
— Какие лекарства можно ему дать? — спросила я.
Она указала на карту:
— Галоперидол. В основном внутримышечные инъекции. Сложно держать капельницу у сопротивляющегося перевертыша.
Перевертыш извивался в смирительных ремнях, его тело меняло формы. Мониторы и камеры были не HD, и я видела, как его пальцы словно пикселировали, а затем снова обретали чёткость, пока он примерял разные облики. На мгновение они стали темнокожими, и я ахнула от удивления.
— Довольно круто, да? «Как человеческий калейдоскоп», — заметила Джина.
Я кивнула и продолжала смотреть, пока Джина шла к аппарату с лекарствами, а затем вернулась с маленьким флаконом и большим шприцем.
— Время для ещё одной дозы витамина Н, — сказала она, показывая флакон. — И я не про биотин33.
— Чем я могу помочь?
— Можешь прикрыть меня. — Она открыла ящик тележки для изоляции, где лежал транквилизаторный пистолет. — После того как подействует галоперидол, мы сменим повязку.
— Мы? — уточнила я. — Я думала, вся моя помощь ограничится тем, что я буду стоять рядом с твоей картой.
Она фыркнула и протянула мне пистолет.
32 Устойчивая историческая метафора: тайная сеть маршрутов и безопасных убежищ
33 Международное название галоперидола — Haloperidol, а биотин — витамин В7 или витамин Н