Ответное эсэмэс от мужа пришло ночью. Вика не проснулась, не услышала, как пиликнул телефон, а за утренней больничной суетой не сразу взяла сотовый в руки. И правильно, и ни к чему было торопиться, муж написал, что позвонит четвёртого вечером. Пугающе серьёзный разговор отодвинулся ещё на два дня. К этому времени она надеялась быть дома. Виктория ещё раз перечитала сообщение. Привычных, согревающих сердце крестиков-ноликов не было, Вадим тоже не стал ни обнимать, ни целовать в ответ на её выверенные холодные слова. Мосты жгли с двух сторон. Не удивительно, что остаток утра Виктория прогрустила, обед съела через нехочу. Однако съела, уже хорошо. А после обеда подоспели результаты утренних анализов и они оказались настолько приличными, что настроение расцвело пионом, и даже захотелось полдника. Ольга, убегавшая на тихий час домой, к чаю принесла маринованные огурцы, чёрный хлеб и рабочий ноутбук. Нож куда-то запропастился и они в четыре руки распотрошили душистую буханку ржаного и бухгалтерскую программу, прикидывая цену будущей кондитерской продукции. Открывашки, чтобы снять жестяную крышку с банки, тоже не нашлось, поэтому огурцы пошли вприглядку. Кусать от ломаного хлеба, наслаждаясь хрустящей корочкой и лёгкой кислинкой, запивать сладким чаем и подсчитывать грядущую прибыль было невероятно вкусно. Дежурный врач застал их, сидящих по-турецки на кровати перед экраном ноута, крошки хлеба на полу и на одеяле красноречиво свидетельствовали о преступлении (есть в палате строго настрого не рекомендовалось), невскрытая банка с огурцами, гордо подбоченясь, стояла на тумбочке.

— Тараканов приманиваете? — прозвучал риторический вопрос.

Пациентки дружно кивнули. Спорить с завотделением было бесполезно.

— Пойду вашему врачу позвоню, пусть готовит документы на выписку.

Им подарили ещё один цепкий взгляд сквозь бликующие стёкла очков и вышли. Вика и Ольга, замерев, несколько секунд слушали удаляющиеся шаги, а потом радостного крика в палате было, как от стаи чаек.

Третьего января Виктория получила бумаги от врача, и тут же пришло сообщение от дочки: "Мама мы ждём ванизу". Вика усмехнулась: ванизу они ждут. Над грамотностью предстояло поработать, но не это главное, главное — она здорова, её отпустили домой, девочки: и старшая, и младшенькая — в порядке! В начале декабря Виктория ездила в областной центр и сдала там кровь на рекомендованный ей врачом список анализов, среди прочего она узнала, что у неё будет девочка. Теперь Вика считала себя матерью двух дочерей и часто думала о них во множественном числе — мои лапочки, мои дети. Вот и теперь она предвкушала, как прекрасно они заживут дружным женским коллективом. Улыбаясь всему миру, Вика спускалась в холл.

Половцов встречал её и улыбался в ответ. Она притормозила на середине лестничного пролёта. Возникло детское желание развернуться и сбежать, чтобы отсидеться где-нибудь в укромном уголке, а потом выйти, когда все уйдут, и пробраться домой тайными тропами. Алекс, шагая через три ступеньки, поднялся к ней, протянул руку. Виктория отступила на ступеньку назад, но обошлось, обниматься встречающий её мужчина не полез, просто забрал сумку и подстраховал её на лестнице, придерживая за локоть. Вырываться она не стала. Все эти явно театральные мизансцены тяготили её, что-то было в них неправильное, вычурное, надуманное. Но прервать этот спектакль не получалось. Возможно, не очень-то она и стремилась свернуть представление, хотелось досмотреть до конца, и свою роль довести до финальной сцены.

Дружной компанией внизу стояли Елизавета Павловна с внучкой и Ольга со своим Андреем. Кристина бросилась навстречу маме, стала радостно чирикать и кружить вокруг неё воробушком. Оля, вышедшая из отделения всего минут на пятнадцать раньше, уже успела изложить всем бизнес-план. Оказалось, что всё на свете повторяется и давным-давно Елизавета Павловна, сидя в декрете, пекла на заказ торты и эклеры, варила шоколадные конфеты. Это была эпоха тотального дефицита, многие продукты достать было сложно, с кондитерскими изделиями дела обстояли и того хуже. Поэтому старший повар-кондитер семьи Вебер не удивилась, не стала отговаривать, но поддержала авантюру, подтвердив Ольге, что та может на неё рассчитывать. Они уже обсудили пилотный проект — две коробки разноцветного печенья безе и три штуки весёлых снеговиков на палочках из того же материала. Ольга собиралась на день рождения к начальнице: одну коробку в подарок, другую — на праздничный стол, маленькие сувениры — внукам хозяйки. Вот она — первая рекламная акция. Ольга настояла, что оплачивает заказ из своего кармана, якобы, отправляясь на это мероприятие, всё равно купила бы, помимо подарка, гостинцы детям и коробку конфет имениннице, а теперь она соригинальничает. Андрей уверил собравшихся на импровизированное совещание, что если в бухгалтерии войдут во вкус, то начнётся цепная реакция и весь химзавод бросится покупать экосладости в оригинальном оформлении. Алексей Половцов со своей стороны предупредил, что не знает, будет ли в полиции спрос на зефир и прочее баловство, но заказы на пельмени и пироги он и его коллеги готовы оплатить на месяц вперёд.

Они бы ещё час стояли, обсуждая проект, но Кристина не выдержала, капризно объявив позабывшим о ней взрослым о том, что пора домой. Виктория хотела вызвать такси с детским сиденьем, но выяснилось, что специальное кресло уже стоит в машине Алекса, и до больницы Кристина добиралась именно в нём.

Дочь пока Половцову не доверяла, но уже общалась с ним, очень вежливо называя Алексеем Владимировичем. Кто-то провёл воспитательную работу — Вика с привычным укором посмотрела на свою маму.

В машине взрослые молчали, говорила за всех Кристина, перескакивая с одной темы на другую и захлёбываясь от радости — мама наконец-то возвращается домой.

Когда подъехали к дому, Елизавета Павловна предложила всем подняться и отобедать, Алексей деликатничать не стал и от приглашения не отказался.

В большой комнате их ждал стол, накрытый белой скатертью. Окно здесь смотрело на юго-запад, и предвечернее солнце заглянуло в гости. Кто сказал, что хрусталь — это прошлый век? Это изысканный винтаж, который превращает накрытый стол в произведение искусства. Елизавета Павловна поставила хрустальный салатник с оливье, в пару к нему небольшой кувшинчик со взбитой сметаной, и по стенам заплясали солнечные зайчики. В искристых гранях отразились ёлочная зелень, разноцветные шары, золотая мишура. А потом был борщ, наваристый, яркий, много ярче зимнего заката за окном. За борщом Елизавета Павловна вызнавала родословную Половцова. Он отвечал подробно, и у слушающих историю славного казачьего рода сложилось впечатление, что скрывать ему нечего.

Когда поздний обед закончился, Кристина под руководством Елизаветы Павловны начала убирать со стола. Алексей вызвался помочь.

— Сидите. Я сама. Вы же гость, — не согласилась с таким подмастерьем Кристина.

Но Алексей уверенно поднялся, подхватил пару тарелок:

— Пойдём, покажешь, куда поставить.

Было видно, что примерным и тихим гостем он быть не собирается.

Чтобы не смотреть на эту суету, Виктория прилегла в дальней комнате на дочкиной кушетке, в больнице в это время тихий час был в самом разгаре. Звон разбитой посуды и громкий плач разогнали дрёму моментально.

Все четверо столпились на маленькой кухне. Кристина ревела. Алекс собирал с кафельного пола в ладонь осколки, в которых Вика опознала любимую тарелку дочери.

Елизавета Павловна взирала на всё спокойно, сказывались опыт и немалое количество перебитой посуды.

— Как живая, сама спрыгнула, — пожаловался печальный Половцов. — Я склею.

Видеть его оправдывающимся было непривычно, но утешить следовало прежде всего Кристину. Вика обняла девочку.

— Всё собрали? — спросила Елизавета Павловна, — сложите вот сюда, — приказала она, протягивая Алексею пластмассовый лоток с крышкой, уже застеленный бумажной салфеткой. — Сумеете склеить?

— Обязательно.

Прозвучало, как клятва.

— Тогда нечего лить слёзы, — распорядилась Елизавета Павловна, — пойдёмте прогуляемся. Кристина, где твои тёплые штаны и ледянка? Викуся, врач прогулки разрешил? Одевайся теплее.

И они пошли гулять по городским улицам сквозь прозрачные сумерки с серебристо-синим отливом, сравнивая убранство витрин и тестируя ледяные горки во дворах. По тротуару шли парами: впереди Виктория с Кристиной, за ними Елизавета Павловна под руку с кавалером. И вот вроде бы и дорожка была почищена, и песком присыпана, но Вика вдруг поскользнулась, взмахнула руками, пытаясь сохранить равновесие, Алексей метнулся вперёд, притянул её к себе, и они мягко осели в ближайший сугроб.

— Зачем же… Я, может быть, и не упала бы, — заметила Вика, сидя на руках у Половцова.

— Может быть, — согласился Алекс.

Он плотно перехватил её поперёк груди, надёжно зафиксировав, так, чтобы при падении она приземлилась ровнёхонько на него. Теперь Алексей немного ослабил захват, а левая рука осторожно спустилась на её живот. Голос у него дрожал:

— Всё в порядке?

Вика обернулась к спасителю — неудобно, когда разговаривают с твоим затылком — и встретила взгляд полный тревоги и страха.

— Всё в норме, я даже испугаться не успела, — ответила она, пристально изучая лицо Алексея: исчезла его привычная открытая улыбка, брови нахмурены, губы плотно сжаты. Если она чуть склонит голову, то коснётся виском его губ, и тогда они просидят в сугробе, обнявшись, ещё некоторое время.

— А я, честно говоря, очень испугалась, — сказала стоявшая рядом с ними Елизавета Павловна.

Виктория осторожно высвободилась из мужских объятий и встала на ноги. Кристина, наблюдая за взрослыми, удивлённо хлопала глазами. Раньше мама, случайно упав, не радовалась, конечно, но спокойно поднималась, отряхивалась и шла дальше. А для неё самой падения и валяния в снегу были игрой и поводом повеселиться. Она, гуляя с подружками после уроков в школьном дворе и пролетая по отшлифованным до зеркального блеска дорожкам-раскаточкам, иногда нарочно приземлялась на колени или на бок, звонко смеясь. О страхах беременной женщины перед падениями она пока не догадывалась.

— Прокатимся до больницы. Доктор твой сегодня так удачно дежурит. Дело получаса, а на сердце спокойнее, — решил поднявшийся из сугроба Алексей.

Вика позвонила своему гинекологу, и они всей компанией приехали в больницу. Виктория вошла в знакомые двери и поёжилась: как и не уезжала. На внеплановом осмотре беременную отчитали сразу за всё: за скользкие подошвы сапог, за прогулки в ночное время (на часах не было ещё и половины пятого), даже за то, что она, по мнению врача, была одета не по погоде.

Алексей Половцов, ожидая, когда Виктория вернётся от врача, чуть было не начал мерить шагами больничный холл, но вовремя остановился. В компании Елизаветы Павловны и Кристины стыдно было потерять лицо: каково испуганным женщинам смотреть на мужчину, который мечется, как тигр в клетке? Он встал перед ними, сидящими на обитой дерматином банкетке, увидел у Кристины в глазах слёзы — мама снова в больнице! Алексей хотел сказать что-нибудь ободряющее, но на ум не пришло ничего внятного.

Кристина вытерла нос и глаза варежкой и предложила:

— Мы с мамой, когда чего-нибудь сильно ждём играем в чепуху. Загадайте какое-нибудь слово…

Четверть часа заполнились спасительной чепухой.

Виктория вышла из отделения вместе с врачом. Алексей накинул Вике на плечи дублёнку и отвёл доктора в сторонку — поговорить. Глаза у любимой стали испуганными, но вмешиваться она не стала.

— Доктор, как она? Как ребёнок?

— Всё хорошо. Но будет ещё лучше, если начнёте по скользкой улице водить её за ручку. В ванную коврик купите противоскользящий. И вы видели, что на ней за бельё?! Пока она у меня лежала, такого безобразия не наблюдалось, только выписалась из больницы и вот, пожалуйста. Снимите этот кружевной ужас с тугими резинками! Свободные хлопковые трусы! Никаких стрингов! На прогулку тёплые панталоны или колготки, даже под джинсы! И откройте мне секрет, для кого она так нарядилась?! Я прописала половой покой до конца января. Она предупредила Вас об этом?

— Да! — мужественно солгал Половцов.

Когда они завершили разговор и доктор ушла к себе, Вика уже застегнулась, замотала шарф и натянула перчатки. На крыльце она сама взяла Алекса за руку.

— Разве можно так себя вести? — начала она его отчитывать, используя привычные формулировки.

Половцов был доволен собой: он успел — той самой соломкой подстелился — и падение прошло без последствий. Кроме того, Алексея насмешил вид и тон Вики. Понятно: что умеет, то и выдаёт. И он решил подыграть:

— Простите меня, пожалуйста, Виктория Петровна, я больше не буду, — на распев протянул великовозрастный мальчик Алёша.

"Хулиганит, дразнится и ему совершенно не стыдно", — определила Вика, заглянув в смеющиеся глаза, и сменила воспитательский тон на обычный, человеческий.

— О чём Вы говорили с моим врачом?

Алексей, пытаясь уйти от неудобного вопроса, пожал плечами, но Вика настаивала:

— Ты так внимательно слушал, только что не записывал.

Если Виктория волновалась, скачки с ты на Вы и обратно становились совершенно беспорядочными.

— Только о здоровье, — выдал Алексей абсолютную правду.

— Моём?

Глупый вопрос, Вика поняла это уже после того, как сказала. Ну чьё ещё здоровье они могли обсуждать?! Она хотела сказать о том, как это недопустимо с его стороны беспокоиться о её здоровье и не скрывать этого. Но она шла к его машине, крепко уцепившись за его локоть. Следовательно она сама позволила ему заботиться о ней, и тем самым дала право интересоваться её самочувствием. Однако всякие мелкие, но важные детали следовало разузнать, поэтому она продолжила:

— И что сказала врач?

— Неуставное бельё приказано сменить.

— Какое? — не сразу сообразила Вика.

— Кружева твои мне поручено сжечь, как лягушачью кожу, они пагубно влияют на психику окружающих.

Половцов всё-таки не сдержался и выдал пикантные подробности. Он при этом ещё и улыбался, а Викторию в жар бросило от смущения. Она мысленно обозвала себя дурой, которая зачем-то (а действительно, зачем?) надела на обычную зимнюю прогулку изысканное дорогое бельё. Алексей, успокаивая свою спутницу, погладил ладошку, лежащую на сгибе своего локтя:

— Всё хорошо… кроме наших истрёпанных нервов. Когда свободен, буду приходить и гулять с тобой. Страховать, чтобы не падала.

Вика молчала, а значит соглашалась. Алексей довёз их до дома, довёл до подъезда и распрощался. А она весь вечер вспоминала подхватившие её крепкие руки, осторожное прикосновение к животу. Через дублёнку, толстый свитер и трусы, пусть бы и без начёса. Что там можно было почувствовать?! И всё же… А испуганный взгляд его. Голос, дрожащий от волнения. Такое не сыграешь. Театральности, которая часто чудилась ей в поведении Алекса, сегодня не было и в помине.

И сама она. Что на неё нашло? Она же никогда не позволяла себе оказаться в такой двусмысленной ситуации! За секунду до поцелуя… А потом этот разговор чужого мужчины с её гинекологом…

Виктория Вебер не изменяла мужу даже мысленно! Ей и усилий не надо было прилагать, чтобы окружающие её мужчины держали уважительную дистанцию. Всё просто: серьёзный взгляд, юбка ниже колена, волосы убраны в пучок и кольцо на пальце. Да, кольцо.

Вика достала шкатулку из верхнего ящика комода, извлекла золотое колечко, подаренное Вадимом, гладкое, но высокой пробы, а потому мягкое, за десять лет покрывшееся мелкими вмятинами. Покрутила в руках и бросила обратно в шкатулку. Она невольно посмотрела на часы — муж должен был позвонить меньше чем через сутки. Но, как говорила одна стервозная и умная героиня, о завтрашних проблемах будем думать завтра.

Новогодний подарок Половцова Виктория, разбирая сумку, привезённую из больницы, задвинула за коробку с тесьмой, нитками и иголками. Час назад сама от себя спрятала, теперь с трудом вытащила. Слеза-бирюза в серебре, о чём она? Виктория осторожно погладила прохладный голубой камешек: а на пальце смотрится лучше, чем в коробочке. И спать она легла с серебряным перстенёчком на безымянном. Последней мыслью, перед тем как провалиться в сон, было: "Не забыть завтра купить тёплые зимние трусы и обязательно надеть их на следующий приём к врачу".