Двадцать четвертого апреля 2000 года Кива Янг глубокой ночью выскользнула из дома, доехала до баллилагинского моста и свела счеты с жизнью.

Случившееся противоречило всякой логике.

Почему Кива прыгнула с моста?

Почему она вообще была в Баллилагине, а не в Техасе?

Почему бросила сестру одну в усадьбе?

Почему ее бойфренд, ночевавший в особняке, никак не помешал своей девушке?

Почему прощальная записка для Кэтрин была совсем не в духе Кивы?

Почему за три недели Лиз ни разу не связалась со мной?

Почему не ответила ни на одно сообщение?

Столько вопросов... и все они наверняка останутся без ответа. Случившееся с Кивой напоминало разрозненные фрагменты мозаики, след, ведущий в никуда.

Как итог, полиция и родные могли довольствоваться лишь тем, что рассказал Марк.

С его слов, три недели Кива была сама не своя из-за сорвавшейся поездки в Техас. Марк сообщил копам, что Лиззи страдает биполярным расстройством и в день вылета у нее случился психоз.

Кива позвонила родителям рассказать о состоянии сестры, и отец велел девочкам оставаться дома. А еще он обратил внимание, что последние несколько месяцев Кива подворовывает препараты Лиз.

Два дня спустя Кэтрин с Майком прилетели в Баллилагин и подтвердили слова Марка: да, дочь действительно звонила им насчет Лиззи, последующие три недели они постоянно разговаривали по телефону, и Кива явно была подавлена. Да, после провала на экзамене в прошлом году она действительно употребляла запрещенные вещества.

В ту злополучную ночь Марк проснулся и, не обнаружив рядом Кивы, не на шутку испугался. Потом разбудил Лиззи (по просьбе отца Кива постоянно давала той сильное успокоительное), посадил в машину и отправился на поиски своей подружки.

На вопрос, почему Лиззи ни разу за три недели не вызвали врача или не пригласили кого-нибудь из близких друзей семьи, Марк ответил, что Кива стыдилась болезни сестры, но благодаря родителям научилась самостоятельно справляться с ее неконтролируемыми вспышками ярости.

Он объяснил следователю, что колесил по городу в поисках Кивы, когда вдруг заметил со стороны реки проблесковые маячки и услышал сирену. В панике он направился туда, уверенный, что это как-то связано с его девушкой. Так оно и вышло: прямо на его глазах полицейские и пожарные достали из воды безжизненное тело Кивы.

На этом рассказ Марка иссяк: якобы он больше ничего не помнит и вообще не желает обсуждать больную тему.

Его история зияла дырами, однако приходилось довольствоваться ею, поскольку его девушка погибла, а моя молчала.

Со дня смерти Кивы Лиз не проронила ни слова.

Даже когда полицейские пытались взять у нее показания.

Даже когда я приехал в усадьбу.

Даже когда вызвали врачей.

Даже когда ее родители прилетели из Штатов.

Ни слова с тех самых пор, как полицейские достали из воды ее мертвую сестру.

Положив на одноразовую тарелку кусок пиццы, я протиснулся сквозь толпу сочувствующих и поднялся в спальню к своей девушке.

С момента моего ухода она даже не шелохнулась.

Так и лежала, зарывшись в одеяла.

— Давай, Лиз. Я принес перекусить.

Никакой реакции.

— Знаю, ты меня слышишь. — Пристроив тарелку на подобии матраса, служившего мне постелью со дня смерти Кивы, я перебрался через груду одеял, опустился на краешек кровати и взял тарелку. — Варианта у нас два, — спокойно начал я, разламывая кусок. — Либо ты садишься и ешь сама, либо я кормлю тебя с ложечки. Выбирать можно. Увильнуть нельзя.

Меньше всего на свете мне хотелось выглядеть в ее глазах бесчувственной скотиной, однако без еды Лиз долго не протянет, а ее убитым горем родителям сейчас не до младшей дочери.

Твой выход, Хью.

— Ужин с доставкой. — Я поставил тарелку на тумбочку, отщипнул малюсенький кусочек пиццы и поднес к ее губам. — Ну же, Лиз. — Я гладил ее по щеке, стараясь привести в чувство. — Кусочек за меня?

Лиз вздрогнула и открыла рот.

Слава богу.

— Молодец, — похвалил я. — А теперь жуй. — Я снова погладил ее по щеке, утирая свежий ручеек слез, струящийся из воспаленных глаз. — Постарайся. Ради меня.

Безропотно повиновавшись, она, по всей видимости, ждала новых указаний.

— Прожевала? Отлично, теперь глотай.

Уже в миллионный раз с тех пор, как начался этот кошмар, мое сердце разбилось на тысячи осколков. Лиз проглотила, и я повторил ритуал, пока она не съела весь кусок, за исключением корочки — лежа на подушке, ею можно подавиться.

Удостоверившись, что Лиз съела достаточно, чтобы продержаться еще день, я смахнул с ее лица крошки и устроился напротив.

Воспаленные, налитые кровью голубые глаза смотрели на меня в упор.

— Люблю тебя, — шепнул я, накрыв ладонью ее щеку. — И всегда буду рядом.

Лиз не ответила, только коснулась дрожащей рукой моего лица.

Она меня слышит.

Она все еще здесь.