Сколько люди себя помнили, было холодно, сухо и ветрено. А затем, всего за одно поколение, мир изменился.
Ветра начали стихать. Воздух потеплел. Сначала снегов, а затем и дождей стало вдвое больше. Влажная и более спокойная земля больше не кружилась в яростных ослепляющих пыльных бурях. Зеленая пленка окутывала ранее всегда коричневые земли. Побеги вырастали в молодые деревца, а свежие леса появлялись там, где раньше были лишь степи и пустыни. Реки разливались. Моря продолжали выходить из берегов, затапливая ранее сухую землю и больше не отступая.
Ледниковый период отступал. Древние люди видели, как он испускает последний вдох.
Мы бы узнали их, если бы смогли пересечь временную пропасть и встретиться с ними на той стороне. Они достаточно высокие, чтобы смотреть нам прямо в глаза, а еще сильные и стройные. Они постоянно двигаются, преследуя добычу и по пути собирая дикие злаки. У них мускулистые руки и плечи. Один из них поддерживает локоть, потому что суставы из-за постоянного использования рано начинают страдать из-за артрита. Их челюсти чуть массивнее, чем наши, что дает необходимое пространство для зубов мудрости, которые они до сих пор используют.
Мир древних людей меньше нашего, но впечатляет больше. Он заканчивается на горизонте, и эти люди не знают ничего за его пределами. Однако их небо, пустое днем, ночью наполняется необычайным сверкающим светом, который мало кто из нас видел. Это небо – обитель тайн, зеркало того непознаваемого, что их окружает.
Они в реальном времени наблюдают масштабные изменения в базовых моделях человеческой жизни.
Ледниковый период отступал очень долгое время. Почти 3000 лет назад ледниковые температуры, поддерживающиеся на Земле более двух миллионов лет, начали подниматься. Наступила невероятно затяжная весна: на протяжении 1500 лет в каждом веке становилось чуть теплее и влажнее (геологи называют это время бёллинг-аллерёдским потеплением) [2].
Эти изменения были особенно заметны на участке земли, ограниченном Восточным Средиземноморьем, северной частью Персидского залива и южной частью Каспийского моря. На протяжении тысячелетий Homo sapiens кочевал по шести из семи континентам в поисках пищи. Из Африки в Азию, оттуда в Европу, затем по еще сухопутному Берингову перешейку в Северную и Южную Америку и даже каким-то образом в Австралию через неприступный океан мы следовали за дичью и хватали все, что находили по пути. Мы ели газелей и кабанов, уток и ящериц, дикую однозернянку и ячмень, мелкие твердые фрукты и ягоды, травы и листья. Мы охотились и собирали.
Однако к востоку от Средиземного моря во время бёллинг-аллерёдского потепления небольшие группы (максимум 200 человек) стали оседлыми охотниками-собирателями. Они жили в пещерах с очагами и комнатами и строили продолговатые хижины. Они уходили на охоту, но возвращались в свои полупостоянные поселения снова и снова на протяжении десятилетий или даже поколений. Они научились изготавливать и использовать косы для сбора урожая, точильные камни, ступы и песты.
Они экспериментировали с очень ранней формой земледелия: не сеяли и не возделывали, но ухаживали за дикорастущими злаками, чтобы получать больший урожай. Большой урожай означал большее количество зерна для хранения, поэтому эти полуоседлые охотники-собиратели (их обычно называют натуфийцами, что служит обозначением поведения, а не этнической принадлежности) сооружали зернохранилища в своих хижинах и пещерах. В суровом и голодном мире запасы зерна привлекали не только людей. Впервые мелкие птицы и грызуны проникли в человеческие жилища и обосновались там. Эти маленькие безобидные существа смешались с недавно осевшими на одном месте охотниками-собирателями, делили с ними пищу и пространство и стали преобразовываться в новые виды: первых домовых мышей и воробьев 1.
Затем, когда бёллинг-аллерёдское потепление подошло к концу, произошло другое изменение: поздний дриас, 1200-летний возврат к более холодным условиям. Сухой холод положил конец ранним экспериментам в земледелии, и полуоседлый образ жизни не превратился в полностью оседлый, пока поздний дриас не подошел к внезапному и стремительному завершению.
Именно здесь мы встречаем наших предков. В прошлом переход от холода к теплу и снова к холоду происходил постепенно, растягиваясь на многие жизни так медленно, что, хотя прабабушки и прадедушки могли помнить рассказы их предков о более холодных или теплых временах, никто из ныне живущих не помнил разницы.
Теперь все изменилось. Переход к лету был головокружительно резким и породил новые истории: о жизни, возникающей из праха и глины, деревьях и зеленых лозах, прорастающих из хаоса и воды, земле, внезапно ставшей плодородной, где любое семя, даже часть тела бога, прорастало.
В течение всего одной жизни земледелие шагнуло далеко вперед. Дикие земли превращались в сады. Поля диких злаков уступали место возделываемым участкам, засаженным чечевицей, горохом и рожью. Растительная пища стала изобильной. Уровень плодородия резко возрос. «Цивилизация, – пишет биолог Питер Унгар, – была уже не за горами» 2.
Однако в этих садах таились змеи.
Наши кости и зубы начали меняться. Мы стали ниже и слабее. Новые культуры были богаты калориями, но по мере того как наш рацион становился все менее разнообразным, у нас развился дефицит некоторых жизненно важных питательных веществ. Жесткость и шелуха зерен повреждали коренные зубы, а бактерии, когда-то безвредно жившие у нас во рту, стали проникать в образовавшиеся бреши. К 40 годам, оставшись без зубов, мы уже не могли должным образом питаться.
Уровень смертности рос не только в конце жизни, но и в ее начале. Крошечные поселения – Чатал-Хююк к северу от Средиземного моря, Абу-Хурейра на берегу Евфрата, Иерихон, расположенный между восточным побережьем Средиземного моря и тем, что сегодня называется Мертвым морем, – превратились в города. Однако на кладбищах этих древнейших городов детские захоронения стали вытеснять остальные. Примерно треть всех умерших были младше семи лет 3.
Конечно, детей в целом стало больше. У земледельцев семьи были многочисленнее, чем у кочевников. Женщины могли ухаживать за посевами на большом сроке беременности, но преследовать антилопу гну в таком состоянии было гораздо сложнее. Кроме того, детей проще прокормить, не находясь в постоянном движении.
Однако дети, всегда более уязвимые к болезням, чем взрослые, стали индикатором беды – детские захоронения указывали на новую тревожную реальность.
Наше здоровье ухудшилось.
Охотники-собиратели, конечно, болели.
Малярия, вероятно, была с нами с первых дней нашего существования на Земле (малярийные паразиты, инфицирующие приматов, практически идентичны тем, что заражают людей, и это позволяет предположить, что мы делили их еще до эволюционного расхождения наших генеалогических древ). Вскоре после этого появились столбняк, сонная болезнь, а также отек и паралич, вызванные трихинеллезом.
Правда, эти болезни поражали отдельных людей, а не группы, и возникали в изолированных случаях. Они не вызывали эпидемий, не приводили к групповым вспышкам и не распространялись в небольших кочевых сообществах. Страдания всегда имели неожиданную природу, и внезапная болезнь одного члена сообщества ничего не значила для остальных 4.
В новом, оседлом мире болезни тихо проникали в деревни и начинали в них распространяться. Бактерии процветали, крепли и мутировали в растущих кучах фекалий и пищевых отходов. Анкилостомы, нематоды и другие кишечные паразиты, которых раньше кочующие охотники оставляли позади, вернулись в уязвимые организмы детей, играющих в грязи. Резервуары и водоемы, вырытые для хранения воды для полива посевов, способствовали увеличению численности комаров и питали паразитов: Entamoeba histolytica, вызывающую амебную дизентерию; Aedes aegypti – комара, переносящего лихорадку денге и предпочитающего жить в искусственных водоемах; шистосом, вызывающих улиточную лихорадку и проникающих в кишечник каждого, кто пил воду из загрязненных колодцев, задерживая рост и повреждая печень и почки; брюшной тиф.
Болезни распространялись и из-за недавно вспаханной земли. Кучи отходов, разбросанных по полям в качестве удобрения, покрывали посевы паразитами и спирохетами, вызывавшими фрамбезию, фурункулы, расстройство желудка, лихорадку и диарею. Земледельцы, расчищавшие новые поля, тревожили клещей-переносчиков цуцугамуши, которые вызывали головную боль и кашель, сыпь и диарею, энцефалит и легочную недостаточность.
Крошечные безобидные домовые мыши, снующие под ногами, и воробьи, ночующие под карнизами, размножались, образуя колонии, и распространяли вирусы, грибки и бактерии. Но это лишь начало беды. Рука об руку с сельским хозяйством шло одомашнивание животных, кардинально изменившее ситуацию.
Волки, уже прирученные охотниками во времена ледникового периода, в какой-то момент породили собак – Canis lupus familiaris, ответвление от генеалогического древа C. lupus с меньшим черепом и карими глазами. К концу ледникового периода некоторые из них стали жить вместе с людьми. Самый древний из скелетов Canis lupus familiaris был обнаружен в захоронении времен бёллинг-аллерёдского потепления вместе с останками его хозяев.
Подобно мышам и воробьям, собаки переносили болезни, тянувшие свои руки к Homo sapiens (лептоспироз и бруцеллез, вызывающие лихорадку и недомогание). Однако болезни, изменившие человеческую историю, пришли от более крупных животных. К 8000 году до н. э., спустя два тысячелетия с начала аграрной революции, жители области Загроса на территории современного Ирана первыми приручили, развели и выкормили диких овец и коз. Постепенно эти тощие выносливые животные превратились в более упитанных и спокойных поставщиков молока, шерсти и мяса. Чуть более чем тысячелетие спустя в загонах к ним присоединились дикие коровы и бизоны, а вскоре после этого еще и свиньи.
Эти дикие животные издавна носили в себе более мелкие формы жизни. Теперь же новая численность скота и людей предоставила этим микроорганизмам совершенно новую площадку для развлечений, изменений и распространения. Они перемещались от коровы к корове, от коровы к свинье, от свиньи к овце, от козла к корове, а иногда и попадали от животного в руку, горло, глаз или легкое человека.
Вирус чумы крупного рогатого скота (вызывающий слезотечение, насморк, диарею, кожные поражения и смерть) веками кочевал вместе со стадами, борясь за выживание. Теперь коровы, как и люди, жили на одном месте.
В стоячей воде и тесных загонах вирус распространялся с беспрецедентной легкостью. Ранее вспышка чумы уничтожала только стада, но вирус встретил человека – и тот пришелся ему по вкусу; в его недрах зрела корь.
Нельзя винить в возникновении M. tuberculosis исключительно коров (иногда на человеческих скелетах обнаруживают следы инфекции, предшествовавшей совместному проживанию коров и человека), но увеличенная численность молочного скота в древних поселениях открыла бактериям новые возможности.
Споры сибирской язвы, долгое время переносимые животными, тоже были рады встрече с людьми. Одновременно с одомашниванием скота произошло массовое распространение B. anthracis и именно в этот момент бактерии внезапно разделились на несколько форм. Каждая из них стремилась существовать дольше, выдерживать худшие условия и распространяться быстрее 5.
Другие микробы таились в овчарнях и загонах для коров. Дифтерия, коклюш, свинка, грипп – все они перешли к человеку от домашнего скота. Тогда они еще не распространились среди людей. Для этого мутирующим организмам требовалось больше людей на меньшей площади. Однако мы держали больше животных в меньших помещениях, приводили их свое жилье, обнимали и целовали их детенышей.
Мы подливали масла в невидимый огонь.
Огонь распространялся небольшим медленным пламенем.
Недавно одомашненных животных продавали к востоку, югу и западу от Месопотамии, где их впервые приручили. К 6500 году до н. э. свиньи, куры и рогатый скот достигли земледельческих поселений, медленно распространявшихся по внутреннему бассейну Хуанхэ. Там земледельцы выращивали просо для себя и скота. Южнее, на теплых влажных полях у Янцзы, жители поселений выращивали рис. Земледелие и скотоводство неуклонно распространялись вниз по территории современных Лаоса, Таиланда и Камбоджи 6.
Торговцы и странники также пробирались по естественных перевалам, пролегавшим через неприступные Гималайские горы, и вели за собой своих животных. Старейшее индийское земледельческое поселение Мехргарх с домами из кирпича-сырца расположено к западу от долины Инда на плодородном участке равнины недалеко от Боланского прохода. Древнейшие скелеты из Мехргарха лежат рядом с разрозненными останками дичи, и, что примечательно, их зубы не поражены кариесом. Как и древнейшие жители Месопотамии, они продолжали заниматься охотой и собирательством и, возможно, возвращались в Мехргарх как на базу. Однако до 6000 года до н. э. жители Мехргарха начали строить загоны для овец и скота, выращивать ячмень и пшеницу, после чего их зубы стали портиться. Местное население, страдавшее от зубной боли, было изобретательно и поразительно выносливо. В ходе раскопок археологи обнаружили первые в мире зубные сверла, изготовленные из местного кремня, а в останках челюстей нашли высверленные моляры с пломбами из битума 7.
К 5000 году до н. э. ячмень и пшеница, а также овцы и козы распространились на Африканский континент. В долине Нила нашли останки скота, выведенного в Месопотамии, а пшеница, ячмень и лен, которые выращивали сельские жители, пришли из Азии.
Вместе с ними возникли болезни людей и животных.
Некоторые из самых ранних магических заклинаний, записанных египетскими иероглифами, предназначены для лечения чумы крупного рогатого скота (животному делали надрезы на носу и хвосте, а затем произносили: «Тот, кому сделали надрез, либо умрет с ним, либо будет жить с ним»). К югу от Нила подсечно-огневое земледелие не только освободило место для полей, засеянных новыми культурами, но и привело к росту заболеваемости малярией. Anopheles gambiae, комар, предпочитающий человеческую кровь любой другой, до сих пор процветает в созданных человеком пространствах.
Полчища малярийных комаров внесли причудливые изменения в продолжающуюся эволюцию человеческого организма. Малярия процветает в нормальных эритроцитах, но не выживает в серповидных, образующихся из-за определенного поврежденного гена. Африканские земледельцы с одним поврежденным геном и несколькими серповидными клетками (серповидноклеточный признак) реже умирали от малярии, имели больше детей и передавали им ген. Только в США 8 % населения африканского происхождения до сих пор остаются носителями серповидноклеточного признака. Но поскольку серповидные эритроциты плохо переносят кислород, дети, унаследовавшие два поврежденных гена (по одному от каждого родителя), имели слишком много серповидных клеток и умирали 8.
Оспа – «самый ужасный из всех служителей смерти» – начала свою долгую медленную эволюцию. Точное время ее появления до сих пор неизвестно. Оспа не оставляет следов ни на костях, ни на зубах. Ее самые ранние видимые признаки можно найти на покрытой оспинами мумии молодого Рамсеса V, правившего и умершего на закате XX династии (II век до н. э.), но это лишь показывает, что вирус уже циркулировал среди людей в течение неустановленного времени. Известно, что вирус берет свое начало от грызунов, распространявших болезнь после бегства из вырубленных африканских лесов в первые деревни 9.
Сначала деревни выросли в маленькие города, а маленькие города – в большие. Крупные города предлагали защиту от диких животных и бандитов, более широкий ассортимент товаров и большее число покупателей, более легкий доступ к кузнецам, плетельщикам корзин, жрецам и врачам. К середине IV тысячелетия до нашей эры пастухи, земледельцы и скотоводы постоянно мигрировали в обнесенные стенами огороженные территории (явление, известное как приток), и города быстро расширялись. В Иерихоне и Мегиддо, расположенных к востоку от Средиземного моря, жило до 3000 человек. В городах Негада и Нехен, стоявших вдоль Нила, проживало не менее 5000.
Учитывая, что стадион «Тайгер» в городе Батон-Руж вмещает 102 231 футбольного болельщика, эти цифры могут показаться не слишком впечатляющими. На самом деле все население Иерихона могло бы комфортно разместиться на большом коммерческом круизном судне. Однако близко расположенные дома создавали совершенно новую человеческую сеть. В течение жизни натуфийский охотник-собиратель мог соприкоснуться, поговорить или обменяться дыханием с сотней других людей. Земледелец, живший в деревне на берегу Хуанхэ или Евфрата, – возможно, с тысячей. А что насчет иерихонского торговца или нехенского гончара? С 10 000–20 000.
Это как если бы еженедельный поход в сельский продуктовый магазин, где несколько местных жителей кашляют на продукты и чихают на ручки тележек, внезапно превратился в ежедневные посещения ресторанов и общественных туалетов Международного аэропорта имени Кеннеди 10.
Когда IV тысячелетие до нашей эры сменилось третьим, население некоторых городов превысило 50 000 человек и продолжило расти. Туда переселялись сельские жители.
Рождаемость росла. Все больше людей теснились в маленьких темных домах, производили больше мусора, питались менее разнообразно и получали меньше солнечного света – естественного врага микробов. Воздух, выдыхаемый одним человеком при плевании, кашле или чихании, сразу вдыхался кем-то поблизости. Отходы накапливались, загрязняя колодцы и улицы. Недоедание делало каждого человека подходящим хозяином для возбудителя болезни.
Высокая плотность населения в городах давала новорожденному демону в виде заразной болезни простор для процветания и роста. Эпидемическим болезням, преследующим нас на протяжении тысячелетий, для процветания требовалось определенное количество хозяев, а для распространения – постоянный приток новых людей.
Заразившись, больной горожанин либо умирал, лишая вирус дома, либо выздоравливал и вырабатывал иммунитет, поэтому вирус мог выживать, только постоянно распространяясь в новые тела. Города впервые стали домом для массовых заболеваний, которые могут существовать лишь до тех пор, пока они беспрерывно переходят от человека к человеку 11.
Мы не можем точно определить время, когда произошла первая эпидемия кори, возникла старейшая форма простуды, случилась первая эпидемия холеры или распространилась дифтерия. Более того, мы даже точно не знаем, какие болезни поражали городских жителей примерно в 3000 году до н. э. Выжившие не писали о смертях и не гравировали надгробия, способные сохраниться до наших дней, и лишь немногие из смертельно опасных болезней оставляли заметные следы на костях и зубах.
Однако мы можем с уверенностью заявить, что по мере роста городов их жители умирали все чаще. Любая статистика прошлого говорит нам, что горожане раньше уходили из жизни. Вот один из многих примеров: в древнем мегаполисе Риме семь из десяти жителей умирали в возрасте моложе 30 лет. В римской сельской местности обратная статистика: только трое из десяти умирали до 30-летия. Почти 15 % сельских жителей доживали до 80-летнего возраста – рубежа, которого не достигал практически ни один горожанин.
Эта статистика аналогична для каждой эпохи, в которой мы можем проследить разницу между городом и деревней. Как сказал британский биолог Джон Кэрнс, города были кладбищем человечества 12.
И все же люди продолжат стекаться в города и в них умирать.
Новая пугающая сила вошла в этот мир, как только мы в нем обосновались. Что-то изменилось, и это медленно приходящее к нам понимание находится на самом краю нашего коллективного сознания. Биология говорит: люди умирали всегда. Несмотря на это, наша родовая память, кажется, хранит отголоски далекого прошлого, когда тело выходило из некоего изначально здорового состояния и внезапно становилось уязвимым для смерти.
С древнейших времен мы чувствовали: мы не предназначены для того, чтобы болеть или умирать именно так, и когда-то у нас были иные отношения с землей, окружающими животными и даже грязью. Истории отражают наше недоумение, вызванное этим изменением. Древнейшие записанные сказания приходят из Месопотамии, где впервые были проведены сельскохозяйственные эксперименты и укоренились первые деревни.
Древнейшая шумерская поэма «Энки и Нинхурсаг» говорит нам, что когда-то существовало место, где царили безопасность и мир. Этим местом была чистая и светлая земля Дильмун, еще безлюдная и пасторальная, без оживленных городских площадей, торговцев и толп покупателей. Никакого зла тогда не было. В этом пока не полноценном городе не было рынка, забоя животных и болезней. Дильмун описывается так:
Там лев не бьет.
Волк ягненка не рвет.
Там собака сторожевая, как козлят стерегут, не знает.
…
Там хворь глазная – «я хворь глазная» – не говорит.
Там хворь головная – «я хворь головная» – не говорит[3].
Но есть одно «но»: там нет болезней, но нет и садов или возделанных полей, нет колодцев или каналов для орошения. Рай не может двигаться вперед. Он статичен, нереализован и неустойчив.
Шумерское решение этой проблемы неприкрыто ироничное. Богиня-мать Нинхурсаг, желающая разбить сад, жалуется своему божественному супругу, создателю и богу воды Энки, на нехватку пресной воды. Он немедленно помогает ей, резвясь и радостно совокупляясь во всем, что хотя бы отдаленно имеет женский облик, включая болота вокруг самого Дильмуна (щетинистый тростник, обрамляющий влажную землю, видимо, напомнил ему о чем-то другом).
Колодцы начинают наполняться, соленая вода сменяется пресной, на вспаханных полях вырастают злаки. Нинхурсаг разбивает сад, где растут огурцы, финики и виноград. Прибывают торговцы, привозя драгоценные камни и полированное дерево, рулоны шерсти и горшки специй. Богатства стекаются в Дильмун.
Как и болезни.
Энки, не имеющий представления о личных границах, бродит по саду Нинхурсаг, срывает восемь растений и съедает их, после чего восемь частей его тела начинают болеть. У него появляется головная боль, рот покрывается язвами, сводит бок, саднит горло. Впервые за свою божественную жизнь он испытывает боль, поэтому он растерян и зол.
Вода приносит с собой сады и поля, а сады и поля – пищу и процветание, но вместе с ними приходят болезни и смерть. Эта ассоциация идет красной нитью и через последующие истории. Во-первых, есть время до: момент затаенного дыхания, когда все находится в равновесии. Это сияющий миг перед началом бури. На горизонте уже видна тонкая темная линия, которая служит далеким предупреждением. Катастрофа приближается коварно и медленно, выскальзывая из свежевозделанной земли, спускаясь с фруктовых деревьев, рождаясь из дыхания животных и в итоге обрывая долгую жизнь.
Эта история повторяется везде, где разбивались сады и строились города. Как гласит древнекитайский текст «И-Чжоу-шу», легендарный целитель Шэнь-нун познакомил Китай с земледелием и одновременно столкнулся с болезнями. Вместе с культурами, которые он научил свой народ выращивать, – рисом, просом, пшеницей и бобами – пришла смерть. Шэнь-нун пробовал все растущие культуры, в результате чего отравлялся снова и снова, но чудесным образом выжил, справившись с болезнями, вызванными потреблением продуктов с земли. Он искал лекарства, решение проблем и помощь в борьбе с новыми угрозами и стал богом земледелия и медицины. Сады, зерновые культуры, смерть – все они были сплетены воедино 13.
В африканских сказаниях понимание того, что дикие животные, попавшие в человеческие сообщества, приносят с собой болезни, более очевидно. «Давным-давно, – гласит сказка народа менде с западноафриканского побережья, – смерть жила в кустах и не приходила в деревни. Люди не умирали». Однако в один роковой день охотник наткнулся на Смерть, которая с удовольствием жарила кусок мяса на неразожженном костре. Он принял гостеприимство Смерти, поел с ней и принес немного мяса в деревню для своей семьи. После этого Смерть пришла в деревню, требуя уплаты долга, и забрала ребенка охотника. В Северо-Восточной Африке верили в маленькое быстрое лесное существо, которое прибежало в ближайшую деревню, чтобы сообщить плохую новость недавно появившемуся человечеству: до этого люди были бессмертны, но отныне они будут умирать [14, 15].
Во всех подобных историях приход смерти меняет все окончательно и бесповоротно. Так и случилось с быстрорастущими деревнями и новыми городами. Мы утратили способность повернуть назад. Как выразилась антрополог Анна Бельфер-Коэн, начало земледелия и скотоводства стало точкой невозврата для человеческой экономики. Мы продолжали неумолимо одомашнивать, менять и покорять физический мир, заставляя его существовать на наших условиях, а не наоборот 16.
Во всех этих историях мы обмениваем долгую жизнь на все остальное, что приносит оседлость и жизнь в городе: изобилие еды, душевный комфорт, процветание. Эти изменения воздействовали напрямую на наш рептильный мозг, подобно плитке шоколада или макаронам с сыром: они убеждали нас, что именно здесь безопасность, выживание и долгая жизнь. Однако наше мифическое воображение знало то, что не признавало тело: за все нужно платить. Большее количество калорий, изобильная пища, легкость и безопасность были одновременно неотразимы и смертоносны.
С тех пор мы с тоской оглядываемся на времена до того, как потеряли свое бессмертие.