Ранняя осень. На улице все еще душно, липко, невыносимо жарко. В трамвае полно народу и нечем дышать. К тому времени, как вы добираетесь до крыльца Медицинской школы Луизианского университета, воротник вашей рубашки пропитан потом, а галстук некомфортно сдавил мокрую шею. Кондиционированный воздух обдувает, как только вы распахиваете дверь. Вы глубоко вдыхаете желанную прохладу и направляетесь к шкафчику, чтобы переодеться в лабораторный халат.
Ваш студенческий билет приколот к халату спереди. Лифтер бросает на него взгляд и поднимает вас прямо на пятый этаж (доступ туда открыт только студентам). Вы выходите из лифта и проходите через двери в анатомическую лабораторию.
30 накрытых тел лежат на металлических столах. Трое ваших лабораторных партнеров уже собрались вокруг Золушки. Именно так вы ее и прозвали. Это худощавая пожилая чернокожая женщина (медицинская школа использует для патологоанатомического исследования невостребованные тела, и из 30 тел 25 – афроамериканцы). Другая группа рядом вскрывает Альберта – долговязого мужчину 50 с небольшим лет, а четверо студентов наискосок от вашего стола жалуются на жировые отложения на трупе по имени Роузбад.
Пропитанная консервантом простыня скрывает из виду большую часть тела Золушки, за исключением левой стопы и лодыжки. На первой неделе занятий по анатомии вы начали с нижней части ноги, самой простой области тела, и успели дойти до латеральных коллатеральных связок. Один из ваших напарников уже защитил кандидатскую диссертацию и собирается получить степень доктора наук. Он принес с собой учебник и показывает иллюстрацию пяточно-малоберцовой связки, передней и задней таранно-малоберцовых связок.
С суставами вы уже знакомы – после первого занятия в анатомической лаборатории удалось унести домой коробку костей, чтобы запомнить их названия и освоить соединения. Но кости, сухие и чистые, были единственными фрагментами тела, которые разрешалось выносить из помещения. Вам сказали: «Возьмите с собой хоть кусочек трупа – фрагмент мышцы, сантиметр связки, мизинец – и вас исключат из Медицинской школы. Без каких-либо вопросов».
Вы осторожно разрезаете плотную темную кожу и начинаете путешествие в особенности лодыжки. Теперь она представляет собой именно это: не часть женщины, чье настоящее имя вы никогда не узнаете, а лодыжка. Благоговейный страх, охвативший вас на первой неделе работы в анатомической лаборатории, испарился. Ощущение тайны исчезло. Пяточно-малоберцовая, передняя таранно-малоберцовая, задняя таранно-малоберцовая связки – они сложны, но так же обыденны, как сеть водопровода у вас под ногами, и так же предсказуемы, упорядоченны.
Это тело 1.
Наше погружение во внутренние тайны человеческого тела началось сразу после «черной смерти».
Медицина по-прежнему не могла дать убедительных ответов на вопросы о болезнях, охватывавших целые районы, города и страны. Пилюли Парацельса облегчали боль, но не решали остальных проблем. Смена воздуха, воды и местности иногда работала, а иногда нет. Настойки и мази помогали в некоторых случаях, но чаще нет. Заклинания и песнопения продолжали существовать, но вопрос об их пользе так и не был решен.
Однако внутри этой тайны, обернутой в человеческую кожу, должны были крыться ответы.
Гален препарировал животных, стремясь разгадать секреты человеческого тела, и с тех пор начинающие врачи исследовали внутренности коров, ягнят и свиней. Однако людей не вскрывали: греки и римляне считали, что непогребенные умершие пребывают в мучительном промежуточном состоянии, не имея возможности ни вернуться на землю, ни начать загробную жизнь. По этой причине вскрытие человеческих тел не было частью древней традиции, в том числе и в мусульманских странах: ислам, как и иудаизм, предписывал немедленное захоронение тела.
Христианство, напротив, относительно не беспокоилось о сохранении целостности физического тела после смерти, поскольку души умерших отправлялись к Богу, и Бог, предположительно, должен был уладить все сложности, связанные с воскрешением в конце времен. Вскрытие человеческих тел стало набирать обороты и становиться все более распространенным спустя столетие после «черной смерти» в основном в христианской Европе.
Конечно, процесс вскрытия сопровождался рядом серьезных практических проблем. Тела быстро разлагаются и пахнут крайне отвратительно, поэтому неудивительно, что их редко вскрывали в теплых регионах к югу от Рима. На более холодном севере вскрытия проводились только до конца февраля, причем очень быстро. Даже при минусовой температуре и условии быстрого удаления внутренностей и аккуратного перевязывания прямой кишки трупы, как писал анатом Алессандро Бенедетти в 1502 году, immunda sunt – отвратительны. В описаниях вскрытий XIX века говорится о зловонии гниющих легких и разлагающихся мочевых пузырей, разжиженных мозгах, вытекающих из недавно вскрытых черепов, а также внутренних опухолях, которые лопались и заполняли полости черной жижей. Орошение внутренностей уксусом или фруктовым бренди помогало, но анатому требовались крепкий желудок, железный нос и полное отсутствие брезгливости. Даже в этом случае, добавляет Бенедетти, вскрытие проводилось «не без тошноты» 2.
Анатомы следовали человеческому импульсу, который усиливался, разрастался и расширялся после «черной смерти»: стремлению заглянуть внутрь тела в поисках ответов, которые, казалось, невозможно получить из других источников.
Публичные «анатомические демонстрации» посещали не только студенты-медики, но и купцы, домохозяйки, дети, юноши-аристократы и модные молодые дамы. Вокруг секционных столов собирались толпы. Студент-медик Феликс Платтер в 1552 году отметил присутствие студентов, знати, буржуазии и «даже монахов». Первый постоянный амфитеатр для публичных вскрытий был построен в 1554 году в испанском городе Саламанка, а в последующие два десятилетия подобные специализированные театры появились в Барселоне, Падуе и Лейдене, а позднее и в Париже, Делфте, Амстердаме, Копенгагене и Берлине. Алессандро Бенедетти рекомендовал анатомам при выборе тела для такого события отдавать предпочтение особенно высоким трупам, чтобы все собравшиеся имели равные возможности заглянуть в телесные полости. После удаления органов молодые ассистенты проносили их на подносах по трибунам, чтобы все зрители могли их рассмотреть 3.
Однако, несмотря на всю популярность подобных демонстраций, вам не нужно было их посещать, чтобы исследовать человеческие внутренности. Новая технология набора текста посредством подвижных литер в сочетании с ксилографией привели к созданию первых иллюстрированных печатных книг. К началу XVI века анатомические энциклопедии, полные подробных иллюстраций препарированных человеческих внутренностей, выходили из типографских станков в Европе. Беренгарио да Карпи из Болоньи, Никколо Масса из Венеции, Йоханнес Дрюандер из Марбурга, Джованни Баттиста Канано из Падуи – все они публиковали популярные книги по анатомии. Жемчужиной анатомической литературы стал богато иллюстрированный учебник «О строении человеческого тела», опубликованный в 1543 году падуанским врачом Андреасом Везалием. Издания всех этих руководств неизменно становились бестселлерами 4.
Вскрытия стали снимать с человеческого тела покров сакрального, исключительного и единственного в своем роде. Тело, распростертое на секционном столе или подробно изображенное на гравюрах на дереве, ничем не отличалось от свиного, собачьего или коровьего. Несмотря на различия, оно имело те же слои кожи, жира и мышц, те же органы, покрытые оболочкой, те же сети сосудов и нервов, те же кости в основе.
Конечно, в предыдущие столетия считалось, что тело и душа – разные вещи: душа продолжала жить, а тело умирало. Именно такое отношение сделало вскрытия приемлемыми на христианском Западе. Несмотря на это, тело сохраняло таинственность. Даже если разложится и превратится в пыль, оно в итоге воскреснет в конце времен. Тело навечно останется неотъемлемой частью человеческой идентичности. 35-летняя француженка, покидавшая мессу жарким августовским утром, была уверена, что ее тело воскреснет. В присутствии Бога исчезнут болезненный свищ, мучивший ее с седьмых родов, искривленные костяшки пальцев от преждевременного артрита и шрам от кипятка на левом бедре, но она узнает свои руки: безымянный палец чуть длиннее указательного, знакомый изгиб от локтя к запястью. Она снова увидит свои черты лица: изогнутые брови и широко расставленные глаза – часть того, кем она была вечно. Он в последний день восставит из праха распадающуюся кожу мою сию, и я во плоти моей узрю Бога. Тело может истлеть, но оно же и вечно, неразрывно связано с нематериальными частями, что делают каждого уникальным образом Божьим, человеком. Однажды оно воссоединится с душой. В итоге они снова станут единым целым.
Однако это восприятие менялось. Тело на анатомическом столе опасно приблизилось к разрыву этой прежде нерасторжимой связи.
Везалий и другие анатомы постепенно приближались к этому пониманию, хоть и не выражали его словами. На своих рисунках Везалий иногда рисовал труп на секционном столе, но также изображал частично расчлененное или даже скелетированное тело, как будто оно занимается повседневными делами: бредет по большой дороге с болтающимися мышцами, лежит на скамье, молится на коленях, печально созерцает открытый гроб, с интересом рассматривает собственную руку без кожи или держит череп в костлявых руках. Современник Везалия, испанский анатом Хуан Вальверде де Амуско, изобразил анатомированный труп, держащий в руках собственную кожу и рассматривающий ее с отстраненным любопытством. Кожа при этом остается как частью самого себя, так и отдельной сущностью. Он также нарисовал частично эксгумированное тело, проводившее вскрытие второго трупа. Здесь мертвое тело выступает как объект, созерцаемый другим мертвым телом 5.
Художник Леонардо да Винчи, часто посещавший публичные вскрытия, видел с ясностью, характерной для большинства его работ, что люди стали предметами изучения, подобно воде, камням или земле. Иллюстрации и записи Леонардо в неменьшей степени, чем его искусство, трактуют тело именно таким образом. Он использовал принципы гидродинамики, чтобы проиллюстрировать движение крови через сердце и образование мочи. Он углублялся в геологию, еще одно из его увлечений, чтобы сравнить человеческие кости с камнями, а телесные жидкости – с цикличными земными водами, а также обратился к сложной и абстрактной средневековой науке мер и весов, scientia de ponderibus, чтобы объяснить механику движения тела 6.
Проницательный и несентиментальный Леонардо в поиске ответов рассматривал человеческое тело как вещь. Не как священную тайну чуть ниже ангелов, а как физический объект, который можно исследовать.
Это повело нас в двух неожиданных направлениях. Во-первых, мы переосмыслили себя, а вторых – свое место во Вселенной.
Давайте начнем с нашего переосмысления себя.
Чем больше мы смотрели на человеческие внутренности, тем больше сомневались в тайне, определявшей наше существование. Внезапно, как пишет Хью Олдерси-Уильямс, все человеческое, будь то физическое или нет, «стало возможным „анатомировать“ … Джон Донн провозгласил в своих „Обращениях“: „Я препарировал собственную анатомию“. Депрессивный Роберт Бёртон опубликовал „Анатомию меланхолии“. Уильям Шекспир заставил короля Лира в отчаянии воскликнуть: „Тогда пусть препарируют Регану, узнают, что гнездится в ее сердце“» 7.
Мы стали объяснимы. Теперь человек мог разобрать свое тело на части и понять их, как и разобраться в своих душе, уме, болях и радостях.
По мере изменения наших отношений с телом нам пришлось пересмотреть его и к душе. Обнаженные каналы и проходы, вены и артерии, связки и сухожилия не давали никакого намека на присутствие внутри тела души. Казалось, в прозаической плоти трупа нет для нее места; не было причины, по которой набор мышц и костей (не более многочисленный, чем у свиньи или коровы) должен был служить вместилищем этой невыразимой сущности. Вскрытия раз за разом не выявляли никаких свидетельств чего-либо отличительно человеческого. В лучшем случае они демонстрировали механически сложную, физически объяснимую систему, которая при определенных условиях работала с безличной эффективностью водяного колеса, ветряной мельницы или часов 8.
Кем бы мы ни были, должны были каким-то образом определяться вне традиционного понимания физического тела, ожидающего воскрешения, и души, неразрывно связанной с этим телом.
Два французских мыслителя проложили путь к этому переосмыслению: Мишель де Монтень и Рене Декарт, оба любители публичных вскрытий (Декарт даже сам проводил обширные вскрытия телячьих голов, с удовольствием демонстрируя процесс посетителям). Монтень, богатый юрист, заключил, что «я», самость, не может быть ни душой, ни телом. Это должно быть нечто совершенно иное. Однако «я» нельзя увидеть или непосредственно постичь. Можно лишь набросать его очертания, словно рисуя негативное пространство[13].
«Вот уже несколько лет, как все мои мысли устремлены на меня самого, как я изучаю и проверяю только себя, – пишет Монтень. – А тут я выставляю целиком себя напоказ: нечто вроде скелета, в котором с одного взгляда можно увидеть все – вены, мускулы, связки, все в отдельности и на своем месте. А кашель показал бы лишь одну часть картины, внезапная бледность или сердцебиение – другую, да и то не вполне достоверным образом. Тут я описываю не свои движения, а себя, свою сущность» 9[14].
В оригинальном тексте использовано среднефранцузское слово skeletos, не означающее «скелет», поскольку скелеты не имеют вен, мышц и сухожилий. Монтень ищет способ описать себя. Слова, его skeletos – это он сам в письменной форме: его попытка описать собственное существо: ни физическое тело, ни душу в традиционном понимании. По этой причине Монтень описывает свою серию письменных работ как попытку essayer, «примерить» новую персону, тем самым давая название изобретенной им литературной форме.
С тех пор мы ведем дневники и пишем эссе, чтобы познать себя. Мы ищем себя способами, не имеющими отношения к нашему телу.
Декарт, младший соотечественник Монтеня, пошел другим путем. Монтень был доволен тем, что отделил «я» от души и тела и поместил его в интеллектуальный конструкт вне обоих (буквально вписав себя в определение). Декарт же был слишком привержен физической реальности, чтобы принять такое решение. То, что делало нас людьми, должно было иметь некое физическое отражение, которое мы бы видели в анатомированном теле. Душа под это не подходила, поскольку Декарт нигде не находил ее следов, а «я» Монтеня было слишком неосязаемым.
Вместо этого Декарт решил, что ответ на вопрос о собственном «я» как-то связан с мышлением. Он писал, что мог представить себе мир, где его тела не существовало. Он думал о мире, где не было страстей: ни удивления, ни любви, ни ненависти, ни желания, ни радости или печали. Однако он не мог представить себе мир, где он бы не думал. Способность мыслить и осознавать свое мышление – вот что делало нас самими собой 10.
«Я мыслю, следовательно, существую» – вот ответ Декарта на загадку самости. Мыслящее «я» – его альтернатива душе. Однако он все же был полон решимости найти физическую связь между «я мыслю» и телом. Эксперименты со вскрытиями подтвердили его убеждение, что человеческое тело, словно часы, можно понять в чисто физических терминах.
Но тогда он столкнулся с необходимостью объяснить, почему он мог сказать: «я мыслю, следовательно, существую», в то время как теленок, висящий в его анатомическом сарае, был на это неспособен. Годы вскрытий не указали ему на место, где могла бы обитать душа, но он все же обнаружил нечто уникальное: шишковидную железу – крошечный орган размером с рисовое зернышко, расположенный в основании мозга. Из всех частей мозга, заключил Декарт, только шишковидная железа не имеет пары:
«Все остальные части нашего мозга парные, как и органы внешних чувств: глаза, уши и так далее… Должно существовать некое место, где два чувственных впечатления, приходящие через парный орган чувств, могут быть сведены в одно-единственное впечатление, прежде чем достичь [нашего восприятия]» 11.
Вот его решение – движение в шишковидной железе вызывает вибрации, распространяющиеся по нервам к конечностям, сердцу и, что самое важное, мозгу, где мыслящее «я» может сказать: «Я мыслю».
Тысячи мыслителей и читателей ухватились за красноречивое объяснение Декартом того, кто мы есть, и «Я мыслю, следовательно, существую» продолжает жить и в наши дни. Однако не так широко известно, что это выражение опирается на декартово определение шишковидной железы как ответа на вопрос, места, где невыразимое «крепится» к определенной части тела.
Конечно, это оказалось совершенно неверным. Шишковидная железа, спрятанная между двумя мозговыми полушариями, вырабатывает мелатонин. И хотя он нужен всем нам, шишковидная железа не стала ответом на вопрос о душе или указанием на уникальность тела на секционном столе.
Однако мышление со временем стало не только качеством, отделяющим людей от животных, но и своего рода силой. «Измените свое мышление, чтобы сделать мир лучше!» – это лишь одна из многих вдохновленных Декартом мантр самопомощи, за которые мы до сих пор цепляемся в попытке придать неуправляемому и текучему желатину повседневной жизни приемлемую форму.
А затем пришло время переосмыслить наше место во Вселенной.
В том же году, когда книга Везалия «О строении человеческого тела» покорила издательский мир, Николай Коперник умирал в прусском городе Фрауэнберге. Ему было 70 лет, и он годами страдал от паралича. Последний инсульт произошел у него 24 мая 1543 года. Когда он уже был на пороге смерти, сосед показал ему недавно поступившую книгу – это был только что напечатанный труд «О вращении небесных сфер» (De revolutionibus orbium coelestium). «Он увидел свой трактат, – писал его друг, епископ Тидеман Гизе, – на последнем издыхании в день своей смерти» 12.
Этот трактат стал результатом полувековой борьбы Коперника со стандартной моделью известной Вселенной, в которой Солнце, Луна, звезды и все планеты вращались вокруг Земли. Еще с 18 лет, когда он изучал астрономию в Кракове, Коперник ненавидел эту геоцентрическую теорию. Она была разработана во II веке греческим астрономом Птолемеем в соответствии с классическим представлением о том, что, поскольку человек – это центр Вселенной, Земля – его дом – должна занимать такое же место. В христианские века это философское убеждение стало теологическим. Человек – венец Божьего творения, поэтому его дом тоже должен быть наивысшим и центральным.
Однако геоцентрическая система работала (то есть могла точно предсказывать движения планет) только при использовании целого ряда математических приемов, включая печально известное ретроградное движение, при котором планета останавливалась на своей оси и двигалась в обратном направлении 13.
Тот факт, что геоцентрическая система требовала столь натянутого, гротескного и неэлегантного решения, был для Коперника невыносим. Он обладал острым чувством изящества устройства Вселенной. По его собственным словам, геоцентрическая система подобна человеческому телу, у которого есть «руки, ноги, голова и прочие члены», но каждый из них взят от разных тел. Сами по себе эти части тела были совершенно прекрасны, но если объединить их в «единое тело… получится скорее чудовище, чем человек» 14.
Аналогия между человеческим телом и Вселенной была неслучайной.
Коперник знал анатомию. Он изучал не только астрономию, но и медицину и даже занимался врачебной практикой. Во время обучения в Падуанском университете он присутствовал на многих публичных вскрытиях – они превращали тело в объект: предмет для изучения, а не венец Божьего творения. Как пытались выразить Монтень и Декарт, тело стало отдельным от нас – не неотъемлемой частью нашего существования, а вместилищем, физическим явлением, управляемым теми же законами, которые управляют водами, камнями и весами.
Мы можем быть венцом творения, но наши тела – нет.
Этот ментальный скачок должен был произойти, прежде чем мы смогли бы подумать о Земле как о не более чем объекте в космосе, одном из многих. Это место, где мы живем, но не абсолютный центр и сердце нашего существования.
Николай Коперник не дожил до того, чтобы увидеть реакцию на его недавно предложенную гелиоцентрическую модель, но этого он, вероятно, и добивался. Он знал о многочисленных опасностях (научных, философских, теологических), связанных с оспариванием геоцентрической модели. Поэтому он осторожно представил свою работу как мысленный эксперимент: простое предложение, способное улучшить расчеты движения планет, а не серьезный вызов геоцентрической системе. Всего лишь теория, а не реальное положение дел.
Настаивать на том, что Земля на самом деле не была особенной, предстояло уже ученым после Коперника, прежде всего знаменитым Иоганну Кеплеру («Тайна мироздания», 1596) и Галилео Галилею («Диалог о двух системах мира», 1632). Полное принятие этой истины потребовало десятилетий споров, отлучений, обвинений в ереси и тюремных заключений. Наши движения в космосе дублировались девятью, двадцатью, сотней, тысячей других планет.
Мы не могли отпустить Землю и позволить ей скитаться в космосе, быть всего лишь одной планетой среди многих, пока не оказались способны отказаться от представления о наших телах как о чем-то уникальном и неразрывно с нами связанном, настолько достойном почитания, что в конце века сам Бог создаст их вновь. Тело стало объектом, а затем и Земля последовала его примеру. Когда физическое тело превратилось в механизм, перестав быть абсолютным образцом божественного, Земля, на которой эти тела жили, стала не венцом Божьего творения, а одним из множества объектов 15.
Ее можно было переместить из центра Вселенной.