Глава 5

Конфликт двух медицинских эпох стоял прямо передо мной, был одет в безупречный суконный костюм и отчетливо пах дорогим лавровым одеколоном.

Доктор Платон Добротнов, светило столичной хирургии, прибыл по вызову князя не с пустыми руками. В его крепкой хватке покоился массивный саквояж из толстой телячьей кожи, украшенный начищенными медными замками. Сам доктор выглядел лет на тридцать пять: статный, уверенный в себе мужчина с цепким взглядом человека, привыкшего, что его слову внимают с благоговением. Он был классическим, блестящим продуктом академической науки девятнадцатого века. И прямо сейчас этот продукт пребывал в состоянии крайнего эстетического и профессионального возмущения.

- Боже правый, Мстислав, - раздраженно процедил Добротнов, прижимая к лицу ослепительно белый батистовый платок. - Что за средневековое варварство? В спальне вашей сестры несет хлорной известью так, словно мы находимся в анатомическом театре для бродяг. Куда делись портьеры? Сквозняки погубят княжну быстрее любой хвори!

Я медленно, стараясь не морщиться от боли в покрытых корками коленях, поднялась с деревянного стула, на котором до этого сидела перед Авророй. Вероника внутри меня усмехнулась, хотя лицо Зои осталось абсолютно бесстрастным. Кожа на моих ладонях горела и нещадно стягивалась после двух часов возни с агрессивным щелочным мылом и горячей водой. Воротник глухого серого платья сиделки, которое мне выдали утром, непривычно натирал шею, но отсутствие проклятого стального корсета компенсировало все неудобства. Я могла нормально дышать. И могла трезво оценивать противника.

Платон не был идиотом или карикатурным злодеем. Он был профессионалом своего времени, искренне желающим помочь. Просто его знания отставали от моих больше чем на век.

Доктор, наконец, убрал платок от лица и решительным шагом направился к креслу, в котором сжималась Аврора. На меня он даже не взглянул. Для выпускника столичного университета уличная бабка-повитуха, кем бы она ни числилась у князя, была пустым местом, досадным элементом мебели.

- Позвольте, княжна, - Добротнов опустился на одно колено перед Авророй, действуя быстро и без лишних сантиментов.

Он профессиональным, отработанным жестом откинул край ее домашнего платья, обнажая щиколотки. Затем нажал двумя пальцами на бледную кожу чуть выше косточки. Я видела то же самое, что и он: кожа поддалась, образуя глубокую, долго не исчезающую ямку. Тяжелый, плотный отек. Затем Платон взял запястье девушки, замеряя пульс по своим золотым карманным часам на цепочке. Из внутреннего кармана сюртука он извлек деревянную трубку - монуральный стетоскоп Лаэннека, приставил его к груди Авроры и нахмурился, вслушиваясь в ритм сердца.

- Картина предельно ясна, - доктор поднялся, тяжело вздохнув, и обернулся к Мстиславу, который все это время молча стоял у дверного косяка, скрестив руки на груди. - Это классическое полнокровие, ваша светлость. Организм не справляется с избытком застоявшейся, дурной жидкости. Сердце работает на износ, пульс нитевидный, но частый. Если не принять срочных мер, к вечеру мы получим тяжелейшие эклампсические судороги, отказ почек и... худший исход.

Мстислав не дрогнул, лишь его квадратная челюсть напряглась. Он смотрел не на врача, он смотрел на меня, ожидая реакции.

- Что вы предлагаете, Платон? - ровно спросил князь.

- Флеботомию. Немедленно, - Добротнов уже ставил свой роскошный саквояж на прикроватный столик. Медные замки сухо щелкнули. - Нужно пустить кровь. Минимум десять унций, чтобы снять давление с матки и внутренних органов. Уменьшим объем крови - предотвратим судороги. Это единственный научно обоснованный метод в данном случае.

Из недр бархатной обивки саквояжа на свет появился сверкающий серебром лоток и изящный, угрожающе острый ланцет.

Аврора, услышав слово "кровь", издала сдавленный, испуганный всхлип. Она инстинктивно вжалась в спинку кресла. Ее грудная клетка снова сжалась, правильное, глубокое дыхание, которого мы с трудом добились полчаса назад, сбилось на паническое. Я визуально зафиксировала, как ее живот под тканью платья мгновенно окаменел. Гипертонус вернулся, перекрывая кислород плоду.

- Нет.

Мой голос прозвучал негромко, но в звенящей тишине вымытой комнаты он ударил, как хлыст.

Я сделала один ровный, размеренный шаг вперед и физически встала между креслом княжны и столиком с инструментами. Я не стала размахивать руками, не стала театрально закрывать Аврору грудью. Я просто перекрыла доктору траекторию движения, встав в позу абсолютного, железобетонного превосходства, которую вырабатывала годами на утренних врачебных планерках, ставя на место самоуверенных интернов.

Добротнов замер. Он посмотрел на меня так, словно антикварный комод внезапно открыл рот и начал давать ему указания.

- Что ты сказала, женщина? - его брови поползли вверх, а на скулах проступили красные пятна возмущения. - Пошла прочь с дороги. Твое дело - таскать горячую воду, а не путаться под ногами у врача.

- Я сказала - нет, господин Добротнов, - мой баритон стал еще холоднее. - Вы не притронетесь к ней этим куском железа. У девочки глубочайшая анемия. У нее системное кислородное голодание плода и жесточайшее обезвоживание на фоне спазма сосудов. Выпустите из нее сейчас десять унций крови - и к утру получите два остывающих трупа.

Воздух в спальне можно было резать тем самым ланцетом.

Платон Добротнов побагровел. Шея над жестким, накрахмаленным воротничком его рубашки пошла красными пятнами. Столичное светило, хирург с безупречной репутацией, столкнулся с неслыханной дерзостью. Маргиналка, повитуха из грязного Заречья, не просто перечила ему - она запрещала ему работать в присутствии министра тайной полиции.

- Ты в своем уме?! - голос доктора сорвался на возмущенный фальцет. Он резко обернулся к князю. - Мстислав! Прикажите вашей прислуге убраться, иначе я отказываюсь нести ответственность за жизнь княжны! Эта шарлатанка убьет ее своими темными суевериями! Анемия? Обезвоживание при таких явных отеках?! Жидкость буквально сочится из ее тканей, это видно невооруженным глазом!

Князь Патронов не пошевелился. Его черные, непроницаемые глаза скользнули по лицу доктора, а затем снова остановились на мне. В этом взгляде читался холодный, хирургический интерес хищника, наблюдающего за боем. Он не спешил вмешиваться. Он проверял меня на прочность, ожидая, сломаюсь ли я под давлением авторитета.

- Мои суеверия, доктор, базируются на физиологии, - я не отвела взгляда, продолжая смотреть прямо в разъяренные глаза Добротнова. - То, что вы называете "полнокровием", есть не что иное, как тяжелая форма нефропатии, преэклампсия. Почки не справляются с нагрузкой, белок уходит из крови, поэтому жидкость скапливается в тканях, вызывая отеки.

Я видела, как он открывает рот, чтобы возразить, и жестко перебила:

- Но в самом сосудистом русле крови катастрофически мало! Жидкость ушла в ткани, понимаете? И если вы сейчас вскроете ей вену, вы добьете ее кровеносную систему. Давление упадет до критических значений. Плацента перестанет снабжать ребенка кислородом окончательно.

Я сделала паузу, давая моим словам осесть в его мозгу. Я видела, как он пытается осознать услышанное.

- А что касается гипертонуса матки, - я намеренно ударила по нему латынью, чеканя каждое слово. - Hypertonus uteri. Гладкая мускулатура спазмирована. Кровопускание этот спазм не снимет, оно лишь вызовет гипоксию. Нам нужны спазмолитики.

Рука Добротнова с зажатым в ней ланцетом медленно, против его воли, опустилась. Но сдаваться без боя он не привык.

- Латынь не делает тебя врачом, - процедил он, хотя спеси в его голосе поубавилось. - Ты вызубрила пару терминов, но не понимаешь сути. Если мы не пустим кровь, начнутся конвульсии. И что это за нелепые порядки в палате? Зачем ты залила все карболкой? Больной нужен свежий воздух, а не ядовитые пары хлора!

- Я залила все карболкой, чтобы уничтожить инфекцию, - отрезала я. - Вы возмущались отсутствием портьер. Вы, как хирург, наверняка читали труды доктора Земмельвейса о родильной горячке. О том, что врачи сами переносят трупный яд на своих руках из морга в родильные палаты. Пыль в этих портьерах и грязные руки прислуги - это идеальная среда для бактерий. Здесь теперь соблюдается строгая асептика.

- Вздор! - возмутился Платон, выпрямляя спину. - Теория Земмельвейса - оскорбление для любого уважающего себя врача! Руки джентльмена всегда чисты, это научно доказанный факт! Я мою руки перед едой...

- Бактериям плевать, джентльмен вы или уличный бродяга, - мой баритон безжалостно растоптал его аргумент. - Ваши руки перенесли инфекцию от прошлого пациента, которого вы осматривали час назад, на вашу одежду, на ваш саквояж и на этот ланцет. И если вы прикоснетесь к роженице, не вымыв руки в щелочи до локтей, вы станете ее убийцей.

Возникла долгая, оглушительная пауза.

Возмущение на лице столичного хирурга начало трескаться, уступая место чистейшему, первобытному когнитивному диссонансу. Мой язык, моя терминология, моя железобетонная логика - все это никак не монтировалось с образом малограмотной бабки из трущоб. Он пытался найти брешь в моих рассуждениях о сдвиге жидкостей в организме, но его собственный, острый ум ученого подсказывал ему, что эта пугающая теория объясняет симптомы гораздо точнее, чем устаревшее учение о "дурной крови".

- Откуда... - голос Добротнова внезапно осип. Он сглотнул, забыв про свой аристократический лоск. - Откуда уличная повитуха знает патологическую анатомию? Откуда тебе знакомы принципы осмотического давления и гипоксии?

Я ждала этого вопроса. Мозг, пользуясь чужой памятью, мгновенно вытащил нужный, подготовленный заранее фрагмент из биографии старой Зои.

- Я вдова, господин Добротнов, - я чуть опустила подбородок, изображая сухую, лишенную эмоций констатацию факта. - Мой покойный муж был лекарем. Он оставил после себя сундук с переводами немецких анатомических атласов и современных европейских фолиантов. Я умею читать. И у меня феноменальная память. А еще, в отличие от некоторых господ профессоров, я хочу, чтобы мои пациентки выживали, а не истекали кровью ради соблюдения устаревших академических традиций.

Ложь была идеальной. Проверить знания покойного мужа из кривых переулков Заречья было невозможно, а сундук с книгами служил прекрасным алиби для моих знаний из двадцать первого века.

Платон молчал. Он смотрел на меня уже не с брезгливостью, а как на невероятный, невозможный научный феномен. В его глазах вспыхнул фанатичный исследовательский интерес. Он был ученым до мозга костей, и сейчас логика, изложенная женщиной в дешевом сером платье, победила его уязвленное мужское эго. Доктор медленно, словно под гипнозом, положил ланцет обратно в лоток и защелкнул замки саквояжа. Он признал свое теоретическое поражение.

В этот момент от дверного косяка отделился Мстислав. Его шаги по паркету были бесшумными.

- Полагаю, вопрос с методами лечения закрыт, Платон, - голос министра звучал ровно, но в нем отчетливо проскальзывали опасные, стальные нотки. - Зоя останется при Авроре. Ты будешь навещать княжну как консультант. И как хирург, если... ситуация выйдет из-под контроля. Но правила в этом крыле отныне устанавливает она.

Князь ясно дал понять: иерархия выстроена окончательно. Моя неприкосновенность подтверждена.

Я не стала праздновать победу, картинно ухмыляться или бросать на князя полные признательности взгляды. Время было самым ценным ресурсом, который мы сейчас теряли. Я потерла красные, шелушащиеся от мыла предплечья, посмотрела на ошарашенного столичного доктора и будничным, суровым тоном главврача перешла к сути.

- Раз уж вы все равно здесь и у вас есть доступ к столичным запасам, доктор Добротнов, - я начала загибать пальцы. - Мне нужна сульфат магнезии в растворе. Много магнезии. Чистый медицинский спирт, не меньше галлона. Эфир хорошей очистки. Набор шелковых нитей и качественные хирургические иглы, мои никуда не годятся. И достаньте мне экстракт валерианы. Будем лечить княжну по науке.

Платон Добротнов, светило хирургии, машинально кивнул, доставая из внутреннего кармана сюртука блокнот и карандаш, чтобы покорно записать поручения уличной повитухи.