Глава 4

Тот, кто додумался вшивать стальные пластины в женское нижнее белье, определенно заслуживает отдельного котла в аду. Причем с кипящей щелочью. Эта абсолютно будничная, циничная мысль монотонно пульсировала в моей голове, пока я ждала обещанного.

Щелчок тяжелого замка раздался ровно через пятнадцать минут. В комнату молча, не поднимая глаз, вошли двое крепких слуг в одинаковых ливреях. Один внес тяжелую медную лохань и два объемных ведра, от которых шел густой пар. Второй поставил на небольшой столик стопку сложенной одежды, кусок темного мыла и поднос с накрытой крышкой глубокой тарелкой. Как только за ними закрылась дверь, я заставила свое заледеневшее, непослушное тело двигаться.

Никакого чудесного исцеления по мановению волшебной палочки не произошло. Стянуть с себя мокрую, пропитанную уличной грязью и чужой кровью суконную юбку оказалось задачкой на выносливость. Ткань стояла колом, весила целую тонну и цеплялась за икры, вытягивая последние крупицы тепла. Когда я, наконец, расправилась с архаичной шнуровкой жесткого корсета, из груди вырвался хриплый, болезненный стон. Ребра ныли так, словно по ним прошлись кувалдой. Изорванная нижняя сорочка, от которой я вчера отгрызла кусок ткани, полетела на пол следом.

Я опустилась на колени перед лоханью. Горячая вода обожгла растертые грубым ремнем конвоиров запястья, заставив меня до скрипа стиснуть зубы. Разбитая на улице нижняя губа пульсировала в такт учащенному сердцебиению. Я взяла кусок жесткого, пахнущего едкой золой щелочного мыла и принялась методично, почти остервенело оттирать руки. Кожа под бурой коркой засохшей крови нищенки была бледной, чужой, но сейчас она подчинялась моим приказам. Я терла пальцы, ладони и предплечья до красноты, вымывая из-под ногтей малейшие следы уличной инфекции. Вода в лохани стремительно приобретала грязно-розовый оттенок.

Смыв с себя основную грязь и кое-как обтеревшись жестким льняным полотенцем, я подошла к стопке одежды. Никаких шелков, кружев или роскошных бархатных платьев, в которые так любят наряжать барышень в дамских романах. Мстислав Патронов был опасным человеком, но он был прагматиком. Мне принесли униформу сиделки - закрытое, глухое платье из плотного серого хлопка и чистую нижнюю сорочку. Самым главным плюсом этого спартанского наряда было полное отсутствие корсета. Я натянула чистое белье и серое платье, застегнула мелкие пуговицы под самое горло и впервые за этот бесконечный день сделала нормальный, глубокий вдох полной грудью.

На подносе обнаружился обжигающе горячий, наваристый говяжий бульон с толстым куском ржаного хлеба. Я ела механически, не чувствуя вкуса, просто используя еду как жизненно необходимое топливо. Желудок, сведенный спазмом, сначала воспротивился, но теплая жидкость сделала свое дело. Мне нужно было запустить правильный теплообмен и остановить крупную дрожь от переохлаждения, которая все еще бродила где-то в мышцах спины.

Только после этого я позволила себе подойти к мутному зеркалу над медным умывальником. На меня смотрела Зоя Покудова. Тридцать лет, темные волосы, в которых до сих пор путались колтуны, заострившиеся скулы, нездоровая бледность и наливающийся синевой кровоподтек на подбородке. Но глаза были моими. Тяжелый, оценивающий взгляд сорокапятилетней заведующей отделением экстренной хирургии. Пациент номер один - то есть я сама - стабилизирован. Угроза скоротечной пневмонии миновала.

За узким окном стремительно сгущались ранние сумерки. День, вместивший в себя автомобильную аварию в моей прошлой жизни, уличные роды, арест и сделку с министром тайной полиции, подошел к концу. Адреналин окончательно покинул кровь, оставив после себя оглушающую слабость. Я едва успела добраться до узкой кровати, как провалилась в глухую, лишенную сновидений черноту.

Утро следующего дня встретило меня суровой физиологической расплатой. На вторые сутки после побоев мышцы всегда болят сильнее. Я поднялась, поморщившись от рези в ободранных о брусчатку коленях - за ночь они покрылись плотными стягивающими корками и теперь протестовали при каждом шаге. Волосы удалось кое-как расчесать найденным на столике деревянным гребнем и туго стянуть на затылке в строгий, практичный узел.

Режим "главврача" активировался без усилий. Я вышла в коридор, намереваясь немедленно начать обход и направиться в покои моей главной пациентки, но путь мне преградила весьма внушительная преграда.

Это была старшая экономка. Дородная, затянутая в темное шерстяное платье женщина с тяжелым взглядом и массивной связкой ключей на поясе, которые недовольно позвякивали при каждом ее движении. Она смотрела на меня так, словно я была куском заразной слизи, случайно прилипшим к ее безупречному, натертому мастикой паркету. Вчера она видела, в каком виде меня приволокли к князю конвоиры, и теперь всем своим видом демонстрировала, что уличной девке не место среди приличных людей.

- Аграфена, - я не спрашивала, я констатировала факт, без труда вытащив имя из списка прислуги, который Мстислав вскользь упомянул вчера. - Отлично, вы-то мне и нужны.

Экономка надменно вздернула подбородок, демонстративно скрестив руки на необъятной груди.

- Слушаю внимательно.

- Мне нужно десять ведер крутого кипятка, прямо сейчас. Три куска вашего самого агрессивного щелочного мыла. И бутыль хлорной извести, она же карболка. Найдете в кладовых или пошлете кучера в ближайшую аптеку за мой счет. Затем отправите в левое крыло трех самых крепких девок. Пусть снимут эти жуткие бархатные портьеры в комнате княжны, выбьют ковры во дворе и вымоют полы с кислотой.

Аграфена не сдвинулась с места. Ее губы презрительно искривились, оголив неровные зубы. Она медленно сунула руку в глубокий карман своего накрахмаленного передника, достала оттуда две серые, влажные половые тряпки и брезгливо швырнула их прямо мне под ноги.

- Господское добро портить не дам, - процедила она сквозь зубы. - Нечего тут свои грязные уличные порядки наводить. Твое дело - сидеть в углу, подавать княжне водицу и помалкивать. А приказывать тем, кто служит благородному роду Патроновых двадцать лет, ты не смеешь, шалава. Подбери тряпки и иди вытирай пыль сама, раз такая чистоплотная.

Я не покраснела от возмущения. Не стала топать ногой, кричать о своих широких полномочиях или, упаси боже, бежать в кабинет к князю Мстиславу с жалобами на непокорную челядь. Если ты не можешь самостоятельно выстроить иерархию в собственном отделении - никакой главврач тебе не поможет.

Я неспеша перешагнула через брошенные тряпки, приблизилась к Аграфене вплотную, безжалостно нарушая ее личное пространство, и посмотрела ей прямо в глаза. Мой мозг, словно отлично настроенный картотечный шкаф, услужливо выдвинул нужный ящик из архивов памяти старой Зои. Повитуха-шантажистка знала слишком много о темной, неприглядной изнанке этого города.

- Если через десять минут здесь не будет кипятка и карболки, Аграфена, - мой баритон звучал тихо, предельно буднично, без малейшей угрожающей хрипотцы, и от этого становился еще страшнее. - Я лично доложу князю Патронову, какому именно ростовщику в кривом переулке Заречья вы месяц назад заложили два серебряных соусника из малого столового сервиза. Те самые, с фамильными вензелями.

Экономка перестала дышать. Вся ее надменность, вся аристократическая спесь, нажитая годами службы в богатом доме, слетели в одно мгновение, оставив только липкий, животный ужас.

- Уверена, следователи Особой Канцелярии найдут квитанцию в долговой книге ростовщика за пару часов, - продолжила я, не отрывая от нее ледяного взгляда. - А за воровство у министра тайной полиции, насколько я знаю местное судопроизводство, просто так не увольняют. За это отправляют в подвалы на Литейном. Я достаточно понятно излагаю свои требования к уборке?

Аграфена покрылась смертельной, пепельно-серой бледностью. Она судорожно сглотнула, не в силах вымолвить ни слова в свое оправдание, только часто-часто закивала.

- Время пошло, - сухо отрезала я и отвернулась, направляясь к покоям Авроры.

Авторитет был установлен. Никакой магии, никаких внезапных озарений - просто чистый управленческий прагматизм и вовремя использованный чужой компромат.

Санитарная буря разразилась спустя четверть часа. Напуганные шепотками и побледневшей экономкой, служанки носились по левому крылу как ошпаренные. Я стояла посреди спальни Авроры и безжалостно руководила процессом разрушения этого бархатного склепа.

- Снимайте портьеры! Все до единой! - командовала я, когда две молодые горничные, с опаской балансируя на стремянках, отстегивали тяжелый зеленый бархат от карнизов.

Как только многослойная ткань с глухим стуком рухнула на пол, в комнату ворвался бледный, но живой утренний свет. В лучах осеннего солнца стало отчетливо видно, сколько пыли висело в застоявшемся воздухе. Это был не просто мусор, это был идеальный, теплый инкубатор для бактерий, вызывающих смертельную родильную горячку.

Я не стояла в стороне, как барыня. Я лично проверяла температуру воды в ведрах, заставляя девок мыть руки в щелочи по самый локоть, прежде чем они брались за чистое, прокипяченное постельное белье. Я жестко пресекала их суеверные вздохи и косые взгляды. Плинтуса, подоконники и деревянные панели стен нещадно оттирались раствором хлорной извести. Затхлый аромат сухой лаванды и тяжелого человеческого страха стремительно отступал, вытесняемый резким, больничным, до рези в глазах чистым запахом карболки.

Аврора все это время сжималась в своем глубоком кресле. Она обхватила руками большой, неестественно твердый живот и ошарашенно наблюдала за тем, как ее унылый кокон уничтожается безжалостной рукой чужой женщины.

Когда полы просохли, а комната стала выглядеть как палата образцового хирургического госпиталя, я жестом выслала измотанную прислугу вон. Закрыла дубовую дверь.

Тишина теперь была другой. Не давящей, а звонкой.

Я пододвинула простой деревянный стул и села прямо напротив княжны. Близко, но не пересекая невидимую границу угрозы. Наши глаза оказались на одном уровне. Я не стала нависать над ней, как это делали столичные светила, и не стала лицемерно сюсюкать, как сиделки.

- Пыли больше нет, Аврора, - произнесла я ровно. - Здесь чисто и безопасно. Инфекция сюда не доберется.

Она не ответила, но ее воспаленные ресницы дрогнули. Девушка сидела сгорбившись, инстинктивно пытаясь спрятать свой живот, словно он был главной причиной всех ее бед.

- А теперь послушайте меня внимательно, - я подалась чуть вперед, опираясь руками о свои колени. - Когда вы так сидите, вы физически сжимаете собственную диафрагму. Ваши легкие не раскрываются даже наполовину. Вы банально не даете кислороду поступать в кровь. Вашему ребенку там, внутри, сейчас совершенно нечем дышать. И поэтому ваши мышцы сводит глухой судорогой. Тяжелая матка давит на вены, нарушая кровоток.

Я говорила с ней как со взрослой. Как с полноправной пациенткой, которая имеет право знать, что именно происходит с ее телом. Я видела, как в пустом, остекленевшем взгляде Авроры мелькнула первая искра осмысленности. Слово "ребенок" заставило ее тонкие пальцы сильнее впиться в ткань домашнего платья.

- Расправьте плечи, - приказала я мягко, но настойчиво. - Обопритесь на спинку кресла. Вот так. А теперь вдохните. Глубоко. До самого низа живота. Вместе со мной. Вдох.

Я шумно, показательно втянула носом воздух, пахнущий свежим антисептиком.

Аврора на секунду замерла. Затем ее грудная клетка неуверенно, со скрипом приподнялась. Она сделала первый за долгие недели нормальный, не поверхностный вдох.

- Выдох, - скомандовала я. - И еще раз. Вдох.

Под влиянием моего ровного, лишенного паники и липкой жалости голоса, ее напряженные плечи начали медленно опускаться. Сгорбленная спина выпрямилась, упираясь в обивку кресла. Я аккуратно, предварительно показав ей свои чистые, пахнущие мылом руки, положила ладони на ее живот поверх платья.

Буквально через пару минут правильного, размеренного дыхания я почувствовала крошечное, почти незаметное для обывателя, но очевидное для опытного акушера изменение. Каменный гипертонус матки неуверенно дрогнул. Спазмированные мышцы стали чуть мягче. Ткани наконец-то получили долгожданный кислород.

- Вот так, - констатировала я, убирая руки. - Мы справимся.

Психологический контакт был установлен. Лечение началось.

В этот момент в коридоре раздались гулкие, уверенные мужские шаги. Я подняла голову от пациентки.

В распахнутую дверь спальни вошел Мстислав Патронов. Его темный сюртук, как всегда, сидел безупречно, а холодный взгляд мгновенно просканировал залитую светом комнату, безошибочно отмечая отсутствие портьер и выпрямленную спину сестры. Но пришел он не один.

Следом за князем в покои шагнул высокий, статный мужчина лет тридцати пяти. В одной руке он держал дорогой кожаный медицинский саквояж с начищенными медными замками, а другой - судорожно прижимал к лицу белоснежный батистовый платок, откровенно брезгливо морщась.

- Боже правый, Мстислав, - раздраженно протянул незнакомец, обводя комнату возмущенным взглядом. - Что за средневековое варварство? Здесь несет хлорной кислотой и щелочью так, словно мы находимся в анатомическом театре для бродяг, а не в спальне вашей сестры!

Арена была готова. Медицинский диспут обещал быть жарким.