Глава 20

Ожидание в темноте изматывает хуже тяжелой физической работы. Особняк Патроновых, лишенный электричества из-за утренней диверсии на генераторе, к вечеру окончательно выстыл. Тяжелые свинцовые тучи за окном давно сожрали остатки дневного света, и теперь коридоры освещались лишь тусклыми, чадящими керосиновыми лампами.

Я стояла в густой тени за портьерой в смежной комнате, стараясь дышать как можно тише. Исход четвертых суток после травмы всегда самый паршивый. Воспалительные медиаторы достигли пика. Отбитые ребра казались стянутыми тугими стальными обручами, отвечая тупой ломотой на каждое микродвижение. Жесткие корки на ободранных коленях неприятно терлись о хлопковую ткань серой юбки, стягивая кожу. Я была на ногах больше тридцати шести часов, поддерживаемая лишь адреналином и крепким чаем, но сейчас усталость начала брать свое.

Тонкий скрип дверных петель в спальне Авроры заставил меня мгновенно сбросить сонливость.

Стекло негромко звякнуло о край хрустального графина. Девчонка в накрахмаленном переднике замерла у прикроватной тумбочки, испуганно косясь на кровать спящей княжны, и торопливо потянула пробку из темного пузатого флакона. Она поняла, что утренняя доза поддельного тоника так и осталась нетронутой, и пришла компенсировать упущенное, заливая концентрат напрямую в питьевую воду.

Двое мужчин выросли из-за массивной чугунной решетки старого камина без единого шороха. Фрол ударил сбоку, намертво фиксируя запястье горничной, а Демьян синхронно зажал ей рот скрученным куском плотной ткани. Никакой театральной борьбы или разбитой посуды. Агенты тайной полиции работали с пугающей, механической точностью. Глаша лишь дернулась всем телом и обмякла в стальном захвате, выпучив глаза от животного ужаса.

Я переступила порог спальни, когда исход захвата был уже решен. Мои шаги по ковру скрадывала мягкая подошва растоптанных ботинок. Аврора даже не шелохнулась во сне - алкалоиды и снятый мышечный спазм погрузили ее измученный организм в спасительное забытье.

- Держи руку крепче, не дай ей разжать пальцы, - шепнула я Фролу.

Достала из глубокого кармана белого льняного фартука чистый носовой платок. Оборачивать ладонь тканью требовалось отнюдь не из брезгливости. Свинцовый сахар превосходно впитывается через микротравмы, а моя кожа после агрессивных утренних ванн с щелочью представляла собой одну сплошную саднящую сеть микроскопических царапин. Я аккуратно, за самое горлышко, извлекла смертоносный флакон из чужого потного кулака и закупорила стеклянную пробку.

Мстислав вошел следом. На его лице не отразилось ни грамма торжества. Глава Особой Канцелярии перевел тяжелый, немигающий взгляд черных глаз с флакона на трясущуюся прислугу.

- В мой кабинет ее, - приказал князь так тихо, что звук едва потревожил остывший воздух. - Через коридор для челяди. Ступайте.

Спустя десять минут мы находились в правом крыле особняка. Глашу бросили на ворсистый ковер прямо перед массивным столом министра. Мстислав не стал распускать руки, кричать или бить девчонку по лицу. Он просто опустился в свое кожаное кресло, сцепил длинные пальцы в замок и посмотрел на нее сверху вниз. Это ледяное, физически осязаемое давление было страшнее любых побоев. В комнате повисла давящая, свинцовая угроза.

- Имя связного, - ровно произнес князь.

Горничная зашлась в истеричном, захлебывающемся плаче. Она ползала по ковру, размазывая слезы и пыль по бледному лицу.

- Ваша светлость, милостивец... Я не знала, видит Бог, не знала! - заголосила она, сжимая кулаки на груди. - Господин следователь Никанор сказал, это просто зелье горькое! Чтобы плод незаконный вытравить и позор скрыть! Он грозился брата моего, Ваньку, на каторгу в Сибирь сослать... Сказал, бумаги подпишет, что Ванька казенный склад обокрал, если я каждый день по десять капель в питье не добавлю!

Я стояла у окна, скрестив руки на груди, и испытывала к этой рыдающей девке лишь глухое врачебное отвращение. Медицинская халатность, помноженная на трусость. Она спасала шкуру брата, методично отравляя беззащитную беременную пациентку. Незнание химического состава яда не отменяло факта ежедневного, хладнокровного соучастия в убийстве. За двадцать пять лет практики я насмотрелась на таких слабовольных исполнителей, которые своими действиями отправляли людей в могилу, а потом оправдывались незнанием.

- Следователь Никанор сейчас не имеет доступа к острову, - голос Мстислава оставался пугающе бесстрастным, словно он зачитывал сводку погоды. - Кто передавал тебе свежие флаконы на этой неделе?

- Водовоз городской! С кривым шрамом через подбородок! - всхлипывала Глаша, трясясь всем телом. - Он бочки на черную кухню привозит по средам и субботам. Он пузырек на дно пустого ведра кидал, а я забирала... Пощадите!

Князь медленно поднялся из-за стола. Свет единственной керосиновой лампы резко очертил жесткие углы его скул.

- В нижние камеры ее, - бросил он стоящим у дверей гвардейцам. - Изолировать в одиночную камеру. Пусть сидит в темноте и вспоминает каждую деталь, каждую встречу и каждый переданный грош. А я займусь городскими связными.

Когда охрана увела завывающую горничную, я направилась совершать вечерний обход. Осажденный особняк продолжал жить своей суровой, замкнутой жизнью.

В малой столовой, превращенной в полевой лазарет, пахло свежим озоном и чистым спиртом. Емельян лежал на огромном обеденном столе, укрытый двумя толстыми шерстяными пледами. Ректальная капельница с солевым раствором, установленная Платоном Добротновым, давала стабильные результаты. Я профессиональным жестом проверила пульс начальника охраны на сонной артерии - ритм оставался слабым, нитевидным, но ровным. Слизистая кишечника исправно впитывала жидкость, восполняя критическую кровопотерю от разорванной плечевой артерии.

Платон обнаружился в соседнем кресле. Столичный хирург дремал, вытянув длинные ноги и запрокинув голову. Его белоснежная рубашка без сюртука помялась, под глазами залегли темные тени, но он не бросил прооперированного больного.

Услышав мои шаги, Добротнов резко открыл глаза и инстинктивно подобрался.

- Гемодинамика стабильна, Зоя, - хрипло доложил он, потирая переносицу. - Ваша идея с капельным введением жидкости через прямую кишку буквально вытащила его с того света. Признаться, я собираюсь написать научную статью об этом методе, как только мы выберемся с этого острова.

- Главное, чтобы к утру не подскочила температура, - я устало кивнула коллеге, поправляя трубку аппарата Эсмарха. - Тканевая гипоксия все еще сильна. Спасибо, доктор Добротнов. Идите в гостевые покои, поспите хотя бы пару часов на нормальной кровати. Я присмотрю за ним.

В покоях Авроры картина тоже внушала осторожный оптимизм. Синяя кайма на ее деснах перестала прогрессировать, а ровное дыхание свидетельствовало об отсутствии гипертонуса. Девочка спала, не металась и не стонала. Мы выиграли время, локализовали угрозу, но впереди предстояла тяжелая борьба со свинцовой анемией. Кровь княжны нуждалась в ударных дозах препаратов железа и агрессивной белковой диете.

Я вытащила из кармана фартука сложенный пополам лист бумаги. Рецепт на медикаменты был составлен по всем правилам столичной фармакопеи. Проблема заключалась в том, что из-за осадного положения ни один курьер не мог покинуть остров и высадиться в городе без путевого листа с личной подписью министра. Жандармы на речных катерах просто открыли бы огонь на поражение по любой несанкционированной лодке.

- Где его светлость? - негромко спросила я у дежурного стражника в коридоре правого крыла.

- Спустились в нижние уровни полтора часа назад, госпожа Зоя, - вытянулся гвардеец, брякнув амуницией. - Приказали не беспокоить ни под каким предлогом.

Я стиснула зубы, подавляя глухой стон. Медицина не терпит бюрократических задержек. Утренним курьерам предстояло уйти за лекарствами под покровом предрассветного тумана, и подпись мне нужна была прямо сейчас. Ждать до утра означало потерять драгоценные сутки в лечении интоксикации.

Спуск по узкой винтовой лестнице в подвалы дался тяжело. Приходилось держаться за холодные чугунные перила обеими руками, экономя скудный ресурс сбитого дыхания. Архитектура дома здесь резко менялась, сбрасывая парадную маску. Исчезли натертые мастикой паркеты, деревянные панели и дорогие ковры, уступив место голому, выщербленному граниту. Температура ощутимо упала, заставив меня поежиться в тонком платье. Воздух стал тяжелым, пропитанным угольной крошкой, сыростью глубокого фундамента и специфическим, тошнотворным запахом застарелого железа и нечистот.

Двое стражников у массивной, обитой стальными полосами двери молча расступились, пропуская меня. Мой статус главного врача давал пропуск в любые, даже самые темные уголки этого особняка.

Дверь в допросную оказалась приоткрыта на ширину мужской ладони. Я замерла на пороге, заглянув внутрь сквозь узкую щель.

Помещение освещалось резким, бьющим по глазам светом шипящих ацетиленовых горелок. В центре каменного мешка, прикованный цепями к вмурованному в пол тяжелому стулу, обмяк человек. Водовоз с кривым шрамом, которого люди князя успели выдернуть из города пару часов назад. Его одежда превратилась в мокрые лохмотья, а голова безвольно свесилась на грудь.

А напротив него стоял Мстислав.

Глава тайной полиции снял свой безупречный темный сюртук и небрежно бросил его на деревянный ящик в углу. Белоснежные рукава дорогой сорочки были закатаны до самых локтей. В его правой руке тускло поблескивал узкий металлический стержень. Князь не кричал на свою жертву, не брызгал слюной и не сыпал шаблонными проклятиями из бульварных книжек. Он работал.

Мстислав нанес короткий, пугающе расчетливый удар, выверяя угол и силу так, чтобы причинить максимальную боль, но не лишить пленника сознания от болевого шока. Связной издал булькающий, нечеловеческий вой, задергавшись в цепях.

- Еще раз, - голос князя прозвучал монотонно, как гудение сломанного генератора наверху. - Названия торговых рядов, через которые люди Лязгова выводили деньги для оплаты яда. Адреса.

Я не отшатнулась в ужасе. Не закрыла лицо руками и не собиралась врываться внутрь с гуманистическими проповедями о правах человека. В прошлой жизни я много лет резала человеческую плоть скальпелем, ампутировала раздробленные конечности и видела смерть в самых неприглядных ее формах. Я прекрасно понимала механику боли.

Но сейчас, глядя на ровную, методичную жестокость этого лощеного аристократа, я видела голую изнанку Империи. Мстислав Патронов не был спасителем на белом коне. Он был цепным псом, карательной машиной, способной выпотрошить человека голыми руками ради безопасности своей семьи и своего государства.

Мой взгляд скользнул по его напряженной спине, по сильным рукам, методично ломающим чужую волю. В груди шевельнулся первобытный, холодный трепет. Это была его истинная природа. Та самая тьма, в которой он жил годами, скрывая ее за идеальными манерами и часовыми механизмами в кабинете. И самое страшное заключалось в том, что эта кромешная тьма не вызывала у меня отвращения. Наоборот, глубоко внутри ворочалось извращенное, абсолютно дикое чувство безопасности от понимания того, что этот монстр сейчас стоит на моей стороне.

Я толкнула дверь плечом и шагнула через порог, стараясь ступать твердо. Положила сложенный лист рецепта на пустую деревянную бочку у входа. Шорох плотной бумаги в гулкой акустике пыточного подвала показался оглушительным.

Мстислав замер. Он медленно повернул голову. На его бледном, заострившемся лице не дрогнул ни один мускул, но черные глаза мгновенно сфокусировались на мне, считывая мою реакцию. Его руки от запястий до локтей были покрыты свежими темными брызгами.

- Рецепт на препараты железа для Авроры, - сухо произнесла я, выдерживая его тяжелый, немигающий взгляд. - Катера должны уйти на рассвете. Мне нужна ваша подпись на путевом листе.

Князь молча бросил металлический стержень на пол. Тот звякнул о камень, откатившись в сторону решетки стока. Мстислав подошел к бочке, взял из моего кармана графитный карандаш и, даже не просматривая список медикаментов, размашисто расписался в самом низу страницы. На белой бумаге остался четкий, смазанный отпечаток его большого пальца, испачканного в чужой крови.

Он протянул мне рецепт.

- Иди наверх, Зоя. Жди меня там, - произнес министр, и в его ровном, низком голосе впервые за этот бесконечный день прозвучала глухая, смертельная усталость.