Глава 10

Стекло пузатых флаконов глухо звякало о кожаный переплет тетради за пазухой при каждом жестком ударе парового катера о речную волну. Я сидела на ледяной деревянной скамье, плотнее запахивая полы промерзшего суконного плаща, и методично, как на утренней врачебной планерке, оценивала собственный физический ущерб.

Адреналин, державший меня на ногах во время кровавой стычки в переулке Заречья, окончательно выветрился, оставив после себя оглушающую слабость. Его место занял жесточайший, выматывающий озноб. Травмированные три дня назад ребра, дополнительно стянутые холодовым спазмом мышц, отзывались острой, простреливающей болью при малейшем движении. Дышать приходилось мелко, ключицами.

Емельян, сидевший напротив, напоминал высеченную из серого гранита глыбу, сливающуюся с темнотой осенней ночи. За всю дорогу от тайной лодочной переправы до гранитных ступеней островного особняка он не произнес ни звука. Мы прошли по сырому, пропахшему угольной крошкой и мазутом подвальному коридору, и когда я уже собиралась шагнуть на узкую винтовую лестницу для прислуги, телохранитель внезапно остановился.

Он молча сунул руку в глубокий карман своего просторного пальто, достал какую-то небольшую вещь и протянул ее мне.

Это была грубо, но с поразительной анатомической точностью вырезанная из куска дерева фигурка лисицы. Шершавая, все еще хранившая тепло чужих мозолистых пальцев. Я подняла глаза и посмотрела в стертые, невыразительные черты лица Емельяна. В его взгляде не было пафосной преданности, слезливой благодарности спасенного или картинного рыцарства. Это был знак абсолютного, мрачного, железобетонного мужского уважения к женщине, которая не стала визжать у него за спиной, а хладнокровно выжгла кислотой глаза бандиту, чтобы дать ему преимущество в бою.

- Спасибо, - так же коротко и сухо ответила я, пряча деревянного зверя в карман плаща.

Емельян едва заметно кивнул и бесшумно растворился в тенях подвала, отправляясь с докладом к хозяину острова.

Любой нормальный человек после такого вечера потребовал бы горячую ванну и стакан крепкого коньяка, но я была врачом, а у меня лежал тяжелый пациент. Оказавшись в левом крыле, я первым делом скинула промокший, заляпанный уличной грязью плащ и стянула тяжелые дегтярные ботинки прямо в коридоре, чтобы не нести трущобную инфекцию в чистую зону. Оставшись в одном нижнем белье и чулках, я метнулась в свою каморку, натянула запасное серое платье сиделки и остервенело вымыла руки в тазу с щелочным мылом по самые локти. Только после этого я вошла в покои Авроры.

Девочка спала, но это был изматывающий, липкий морок. Я аккуратно приложила чистые, согретые дыханием пальцы к ее животу. Матка по-прежнему оставалась твердой, как бильярдный шар. Жесточайший гипертонус никуда не делся, безжалостно перекрывая ребенку кислород из-за пережитого ночью токсикологического шока.

Я достала из кармана флакон с экстрактом красавки. В медицине не бывает чудесных исцелений "на глаз", особенно с ядами. Белладонна содержит атропин - мощнейший алкалоид и спазмолитик. Каплей меньше - и каменный спазм мышц не уйдет. Каплей больше - и я получу паралич дыхательного центра пациентки и два трупа к утру.

Вытащив из оставленного на столике саквояжа Платона Добротнова тонкую стеклянную пипетку, я в уме прикинула вес истощенной Авроры. Отмерила ровно четыре капли в стакан с небольшим количеством теплой кипяченой воды, приподняла влажный затылок княжны и заставила ее выпить мутноватую жидкость.

Оставалось только ждать. Я села на жесткий стул рядом с креслом, отсчитывая минуты по пульсу на ее тонком запястье. Через полчаса напряженного наблюдения под моими пальцами мышечный панцирь живота начал неохотно, но верно расслабляться. Острая угроза преждевременной отслойки плаценты миновала. Я выдохнула сквозь сжатые зубы, прекрасно понимая паршивую истину: фармакология дала нам физическую отсрочку, но разбитую психику Авроры эти капли не вылечат.

Убедившись в стабилизации пульса, я оставила у постели княжны дежурную горничную и направилась в библиотеку особняка. Мне нужно было тихое, хорошо освещенное место, чтобы разобраться с главным трофеем этой ночи.

Просторный зал тонул в полумраке, пахло старой кожей переплетов, дорогой бумагой и едва уловимым ароматом табака князя Мстислава. Я включила зеленую электрическую лампу на массивном столе, опустилась в кресло, стараясь держать спину идеально ровно из-за протестующих ребер, и раскрыла затертый "гроссбух" старой Зои.

Меня ждал полный тупик. Страницы пестрели не просто столбцами цифр. Моя криминальная предшественница, защищая свои грязные секреты, использовала дикую, параноидальную смесь из латинских аптекарских символов - знаков унций, драхм, алхимических обозначений свинца, спорыньи и мышьяка - вперемешку с обрывками слов. Мой мозг, привыкший десятилетиями расшифровывать чудовищные кардиограммы и неразборчивые почерки терапевтов, откровенно буксовал. Мне катастрофически не хватало ключа. Какого-то одного имени, даты или кодового слова, чтобы алгоритм заработал и выдал мне доказательства против Лязгова. Воспаленные от усталости и недосыпа глаза предательски слезились.

Тихий скрип дубовой двери заставил меня рефлекторно вскинуть голову, машинально накрывая тетрадь тяжелым анатомическим атласом.

В библиотеку вошел доктор Платон Добротнов. Хирург остался в особняке на ночь, чтобы проконтролировать состояние вчерашней служанки с флегмоной шеи - жест истинного профессионала, не бросающего прооперированных больных. Он был без своего безупречного сюртука, в одном строгом жилете поверх белоснежной рубашки, и выглядел непривычно измотанным.

Платон не стал рассыпаться в светских любезностях, извиняться за вторжение или оценивать мой растрепанный внешний вид. Он просто выдвинул стул и сел напротив, глядя на меня с глубоким, серьезным интересом исследователя, обнаружившего неизвестный науке феномен.

- Днем я заезжал в свою столичную клинику, Зоя, - без лишних предисловий начал доктор, понизив голос до доверительного шепота. - И привез оттуда весьма скверные новости. В медицинских кругах и полицейских участках Златограда сейчас крайне неспокойно. Ищейка Демида Лязгова, следователь Никанор, копает под вас с пугающей эффективностью.

Я молча сцепила руки в замок поверх обложки атласа, подавляя желание потереть саднящие глаза.

- Он собрал свидетелей из Заречья, - Платон чуть подался вперед, опираясь локтями о столешницу. - Они подтвердили под протокол, что прежняя Зоя плотно сидела на маковой настойке, была полуграмотной и никогда в жизни не использовала латынь. Ваша внезапная трезвость, отсутствие опиумной ломки и блестящие хирургические навыки стали для него главной уликой. Никанор уверен, что вы - внедренный агент. Он готовит ордер на ваш арест по подозрению в шпионаже и убийстве. Завтра или послезавтра вооруженные жандармы придут на этот остров. И даже князь Патронов при всей своей колоссальной власти не сможет проигнорировать официальную бумагу без публичного, разрушительного скандала.

- Отличные новости на ночь глядя, - криво усмехнулась я, чувствуя вкус горечи на губах. - И что вы предлагаете, доктор? Зашить меня в матрас или бежать вплавь до Москвы?

- Я предлагаю вам брак, - ровно и абсолютно спокойно ответил Платон.

Я не вздрогнула, не залилась румянцем и не стала картинно задыхаться от возмущения, как это принято у кисейных барышень. Мой мозг мгновенно, с холодным прагматизмом оценил ситуацию. В глазах хирурга напротив не было ни капли похоти, ни снисходительности богатого столичного барина к бедной овечке. Там светился чистый, кристальный расчет.

- Фиктивный брак, разумеется, перед Богом и законом, - уточнил Добротнов, верно истолковав мое молчание. - Статус моей законной супруги даст вам полнейший дворянский иммунитет. Жандармы не посмеют притронуться к жене столичного профессора хирургии, это вызовет бунт в университете. Месяц назад я получил официальное приглашение на работу в клинику Шарите. Мы уедем в Берлин, Зоя. Там передовая медицина. Вы сможете легально практиковать, мы станем соавторами научных трудов, перевернем акушерство. Ваш гениальный ум не должен сгнить на каторге или прятаться в темных подвалах этого дома, обслуживая чужие тайны. Это логичный, безупречный и безопасный выход для нас обоих.

Я слушала его, и внутри меня росло колоссальное уважение к этому человеку. Это действительно был идеальный план. Чистая, рафинированная логика выживания. Билет в благополучную Европу, легализация, работа в лучших светлых операционных мира без страха виселицы и грязных интриг. Все, о чем только могла мечтать женщина, загнанная в угол чужим криминальным прошлым.

- Нет, Платон, - мой баритон прозвучал в тишине библиотеки глухо, но абсолютно непреклонно.

Хирург удивленно приподнял бровь, явно не ожидая от маргиналки такого прямого и быстрого отказа от спасения.

- Во-первых, я хирург. А мы не бросаем своих тяжелых пациентов на половине пути. Аврора не выживет без моего ежедневного контроля, а ваш классический академический подход ее убьет, и вы сами, как ученый, прекрасно это понимаете, - я посмотрела прямо в его умные, светлые глаза. - А во-вторых... Я глубоко уважаю вас как врача и как выдающегося мужчину. Именно поэтому я не стану использовать вашу фамилию и вашу жизнь как удобную юридическую ширму. В своей жизни я привыкла отвечать за себя сама и не прятаться за мужскими спинами.

Мы смотрели друг на друга несколько долгих, звенящих секунд. В любом другом времени и в другом жанре отвергнутый мужчина начал бы злиться, обвинять меня в неблагодарности, женской глупости или уязвленно хлопать дверью. Но Платон был настоящим ученым и аристократом духа.

Он медленно поднялся со стула. В его взгляде читалось колоссальное, почти болезненное уважение к моему осознанному выбору.

- Вы невероятная женщина, - тихо произнес Добротнов. Он бережно взял мою покрытую красными щелочными шелушениями и царапинами руку и почтительно, словно перед ним сидела императрица, а не бабка-повитуха, поцеловал костяшки пальцев. - Простите мне мою несвоевременность. Доброй ночи.

Он ушел, бесшумно притворив за собой тяжелую створку.

Я осталась совершенно одна в обманчивой, давящей тишине огромного зала. Мои пальцы снова легли на прохладный кожаный переплет гроссбуха. Физиология отчаянно требовала сна, разбитые мышцы молили о покое, но разум оставался пугающе ясным.

Я сидела и физически ощущала, как только что своими собственными руками наглухо захлопнула бронированную дверь в безопасную, светлую жизнь в Европе. Я добровольно отрезала себе пути к отступлению, осознанно выбрав остаться на этом холодном острове, в эпицентре смертельной интриги Лязгова и в темной, затягивающей орбите министра Патронова. И самое пугающее заключалось в том, что я ни на секунду не пожалела об этом решении.