Больше месяца спустя требование вернулось накладной, и на станцию меня послали за тридцатью двумя винтовками. Против тридцати двух фамилий в михеевской книжке всё ещё стояло одно слово: «дерево».

Перед отъездом Михеев передал мне бумагу на получение вместе с копией списка.

— Тридцать две, — сказал он. — Не тридцать одна с обещанием и не тридцать три с чужой ведомостью.

— Понял.

— Вы-то поняли. А кладовщик пусть поймёт прежде подписи.

Дорога вывела к станции после полудня. Сначала показались телеграфные столбы, потом над насыпью потянулся жидкий дым. Саму станцию я услышал раньше, чем увидел. За поворотом стоял ровный, слитный гул, в котором отдельные голоса пропадали, а общее было понятно: людей и вагонов сюда пришло больше, чем узел мог пропустить. Свистки накладывались один на другой, буфера били с железным звоном, кто-то звал носилки, кто-то требовал убрать подводу с переезда.

Пути лежали в небольшой выемке между складами, платформами и дорогой, забитой подводами. Узел шевелился во все стороны разом и потому почти не двигался вперёд.

Я оставил повозку с сопровождающим у переезда. Ему велел найти склад и кладовщика, подогнать повозку, но ничего не получать и не подписывать.

— А ежели вынесут? — спросил он.

— Пусть положат обратно.

— Они обратно не любят.

— Полюбят, когда подписи не получат.

Путей было три. Первый оставался проходным. На втором, у длинной платформы, стоял санитарный эшелон без паровоза и ещё принимал раненых. На третьем ждал порожний воинский состав, который надлежало подать к платформе ровно к двум часам; его паровоз ушёл к водяной колонке.

Гуще всего было возле санитарного. Носилочных укладывали рядами на платформе и у насыпи, на соломе, мешках и снятых с петель дверях. Ходячие сидели кучами, придерживая перевязанные руки, головы и бока. Санитары переносили тяжёлых в вагоны, возвращались за следующими и всё равно не поспевали.

У хвоста эшелона сестра в сером платье распределяла носилки по вагонам. Я сперва увидел профиль и движение руки, которым она остановила санитара, потом узнал Веру Андреевну. Она была занята и меня не видела.

— Не в четвёртый, — сказала она. — В четвёртом верх занят. Этого в третий, на нижнее место. Осторожнее с правым боком.

Санитары развернули носилки. Вера пошла рядом до двери вагона, проверила, как поднимают, и вернулась к следующему. Я не окликнул. До встречи следовало ещё добраться через то, что творилось на путях.

У комендантской будки спорили трое. Станционный комендант, невысокий штабс-капитан с красным от усталости лицом, держал приказ освободить второй путь к двум часам. Дежурный по станции показывал ему журнал движения и повторял, что без письменного распоряжения не снимет паровоз с воинского состава. Врач санитарного эшелона, немолодой, в шинели поверх халата, требовал отправки и одновременно отказывался закрыть погрузку, пока не определят, кого можно взять.

Никто из них не был неправ. У каждого был свой приказ и свой предел: комендант отвечал за свободный путь и воинский состав, дежурный — за движение, врач — за раненых. Общего распоряжения не было.

Я предъявил коменданту бумагу на склад, назвал себя и спросил:

— Воинский когда начнут грузить?

— К двум должны подать. А подать некуда, пока санитарный стоит.

— Его паровоз может отвести санитарный до распорядительной и вернуться?

Дежурный поглядел на часы и раскрыл журнал.

— Может, если там примут состав и сразу отпустят машину обратно.

— Примут, — сказал врач. — У меня телеграмма с утра. Дальше обещан свой паровоз. Наш забрали под другой санитарный и не вернули.

Он подал сложенный листок. Распорядительная станция подтверждала, что примет эшелон после двух часов и даст ему свой паровоз.

— Тогда воинский паровоз отводит санитарный за реку, сдаёт там и возвращается один, — сказал я. — Второй путь освободится к сроку. Порожний подадите позже.

Комендант нахмурился.

— Позже мне тоже не велено.

— Потому и кричите, что оба приказа разом не выполнить. Сейчас вы нарушаете оба: санитарный не идёт и путь не освобождается.

Он посмотрел на санитарные вагоны, потом на порожний состав.

— Паровоз чужой. Машинист может не взять санитарный без приказа своего начальства.

— Дежурный даст станционное распоряжение. Вы примете задержку воинского на себя. Врач подтвердит, что санитарный готов к отходу. Тогда у машиниста будет не просьба проезжего подпоручика, а порядок движения.

Дежурный провёл пальцем по строкам журнала.

— Санитарный должен уйти к половине второго. Опоздаете — паровоз попадёт под встречный и к воинскому составу вернётся нескоро.

— К половине второго закроете состав? — спросил комендант врача.

— Если дадите людей у дверей, закрою. Но всех не возьму. У меня двадцать девять мест. Ждут тридцать восемь. Девять останутся.

— Тогда два списка, — сказал комендант. — Принятые и оставленные. По фамилиям.

Дежурный приказал телеграфисту ещё раз запросить распорядительную: примут ли санитарный после двух и отпустят ли воинский паровоз сразу после расцепки. Пока ждали ответ, врач ушёл закрывать погрузку.

Телеграфный аппарат застучал в будке. Ответ подтвердил прежнюю телеграмму.

Дежурный составил распоряжение. Комендант принял на себя задержку воинского состава; врач подтвердил готовность санитарного эшелона к половине второго и обязался передать два списка. Подписали все трое. Дежурный послал человека к водяной колонке предупредить машиниста и кочегара.

Я ничего не подписывал.

Когда я отошёл от стола, Вера уже стояла у будки. Она заметила меня, должно быть, ещё во время разговора, но подошла только теперь.

— Северцев? — сказала она. — Вы и здесь нашли, что переставлять?

— Сегодня вагоны.

Она посмотрела на распоряжение в руках коменданта, потом на меня.

— Получилось?

— Если к половине второго закончите погрузку.

Вера поглядела на станционные часы.

— Двадцать три минуты.

Она повернулась к платформе. Я пошёл рядом.

• • •

Врач ещё раз прошёл вдоль ожидавших, сверяясь с перевязочными ярлыками и прежними записями. Там, где сомневался, приседал, спрашивал о боли, щупал живот или повязку, слушал дыхание. Решение он принимал без моего совета, совета коменданта или оглядки на расписание поездов.

Из девяти оставленных двоих врач признал пока нетранспортабельными; для остальных просто не было безопасных мест. Уложить их на пол между нарами означало сделать проходы непроходимыми и запереть санитаров внутри вагона.

Под брезентом для оставшихся постелили свежую солому. При них оставляли фельдшера и двух санитаров, воду, перевязочные сумки, одеяла и запас сухарей. Врач сам передал фельдшеру каждого по фамилии.

Вера должна была сопровождать принятых до распорядительной станции и сдать там по спискам. Ходячих она разделила на вагонные группы; при каждой назначила старшего с листком фамилий и номером вагона. Носилочных вела отдельным списком, по местам, указанным врачом.

— С дороги запомнили? — спросил я.

— С гати, — ответила она. — Только у меня не связки. Вагонные группы.

— И работают?

— Пока стоят на месте, всё работает. Сейчас узнаем, что будет между платформой и вагоном.

— Где я нужен?

— На передаче. У меня человек вычеркнут с платформы только тогда, когда его вписали в вагон. Между списками несколько саженей. В этих саженях и теряются. Следите, чтобы старшие не сдавали число без фамилий.

У каждого вагона Вера поставила принимающего с отдельным листком. Старший группы называл фамилию, принимающий повторял её и ставил отметку. Ходячие шли медленно, на ступеньках санитары принимали их под локти.

Носилочных врач распределял сам. С ранениями живота шли на нижние места, грудных старались не поднимать высоко. Вера называла вагон и место, но, если врач менял решение, не спорила и тут же исправляла листок.

Когда не хватало рук, я подхватывал носилки; у вагонов сверял фамилии с обоими списками.

Первая группа прошла полностью. Во второй старший назвал всех, а у вагона приняли на одного меньше.

— Не дошёл один, — сказал санитар, заглядывая в листок.

— Кто именно? — спросил я.

Санитар сверился с листком.

— Седьмой.

— Не седьмой, — сказала Вера. — Ильин. Ищите Ильина.

На платформе его не было, у носилочных тоже. Вера осталась у вагона и продолжила принимать остальных, а я пошёл назад по пути группы. Один из ходячих вспомнил, что Ильин повернул к кубовой. Там толпились солдаты с котелками, санитары ругались, требуя оставить проход. Ильин стоял у крана, а рядом сидел его товарищ с обеими руками в перевязках.

— Я только воды ему, ваше благородие, — сказал Ильин. — Сам-то он не удержит. Я думал, догоню.

— Старшему сказал?

— Не успел. Они уже пошли.

Я взял котелок, Ильин поднял товарища, и втроём мы вернулись к вагону. Старший группы уже стоял белый не от раны, а от страха, что потерял человека под самым окном поезда.

— В следующий раз передай его другому санитару, прежде чем отпускать, — сказала ему Вера.

— Слушаюсь.

Она вписала рядом с фамилией Ильина: «ушёл за водой, найден» и зачеркнула безымянную семёрку.

— Без групп мы бы его не хватились, — сказал я.

— Без фамилии вы бы не знали, кого ищете.

— На сотне одними именами не удержишь.

— Так считайте. Только имя рядом оставляйте.

Паровоз воинского состава пришёл от водяной колонки. Он прошёл по первому пути, остановился за стрелкой и медленно сдал назад к санитарному. Сцепщик поднял руку. Машина коротко отозвалась свистком, но состав ещё не тронулся: в вагоны не внесли двух носилочных.

Комендант не кричал. Стоял у часов и называл время. Врач торопил только санитаров, не раненых.

Последнего несли четверо. Это был раненый в живот. Я держал заднюю ручку, а у двери врач сам подхватил носилки снизу. Носилки вошли последними; половина второго ещё не пробила.

Вера сверила общий список с вагонными: все принятые были размещены. Под брезентом оставались те, кого эшелон не взял. Врач передал их фельдшеру по фамилиям, отдельно указал двоих нетранспортабельных и расписался под числом.

Один из оставшихся спросил, когда будет следующий поезд. Никто не знал. Врач ответил только, что их не бросят и что через час пришлёт ещё воды с перевязочного пункта. Это было меньше обещания дороги, но больше пустого «скоро».

Машинист дал первый свисток, но дежурный ещё держал выход. Вера передала общий список врачу и на несколько минут освободилась от работы.

— Я долго не знала, живы ли вы, — сказала она. — После той дороги раненых везли всё больше. Всё смотрела: не привезут ли вас.

— Я тоже не знал, где вы.

— Значит, надо писать.

Она достала из кармана маленькую книжку. Я назвал полк и роту, она записала адрес. Потом продиктовала адрес своего лазарета; я вписал его в полевую книжку и повторил вслух, чтобы не ошибиться.

— Хоть строку, — сказала она.

— Не рапорт.

— Постараюсь короче.

Паровоз свистнул второй раз.

Вера взялась за поручень, прежде чем подняться, кивнула на мою папку с накладной.

— За ружьями ведь приехали?

— За ними.

— Тогда все пересчитайте. Здесь слишком многое принимают потому, что поезд уже ждёт.

— Пересчитаю.

Она вошла в вагон. Санитарный эшелон дрогнул и медленно потянулся со второго пути. За окнами проходили белые лица, бинты, поднятая здоровая рука. Воинский паровоз увозил его только до станции за рекой и должен был вернуться один.

Девять оставленных ждали следующего поезда.

Состав прошёл стрелку и ушёл за семафор. Дежурный уже готовил путь для подачи воинского, комендант посылал людей к платформе, а под брезентом фельдшер начинал новый обход.

Перед уходом к складу комендант спросил полк и роту: мою фамилию он внёс в донесение о задержке воинского и отправке санитарного эшелона.

• • •

Мой сопровождающий тем временем разыскал склад, подогнал повозку и привёл кладовщика. Больше он ничего за меня не принимал. Накладная лежала целой, подписи под ней не было.

— Я им сказал, ваше благородие: без вас не возьму, — доложил он. — Они сказали, что я зря время трачу. Я ответил, что время казённое.

— И что?

— Не согласились. Но ждать стали.

Кладовщик вывел нас в пакгауз. У стены лежали длинные транспортные ящики с набитыми номерами партии и места. Я потребовал отделить все места, относящиеся к накладной, и вскрыть каждое.

— В первом посмотрите, ваше благородие, — сказал кладовщик. — Партия одна, укладка одна. Остальные с завода такими же пришли.

— Подпись тоже будет одна. Потому и посмотрю всю.

— Пока мы каждую крышку снимем, стемнеет.

— Значит, подпишу при фонаре.

Рабочие вытащили гвозди. Винтовки лежали в смазке, переложенные рейками. Мы вынимали их по одной: я сверял номер, проверял затвор, шомпол и дерево; сопровождающий ставил проверенные в козлы и вёл счёт, кладовщик отмечал номер в ведомости.

У одной винтовки обнаружилась трещина у шейки ложи, тонкая, залитая густой смазкой. На первый взгляд дерево было цело; при нажиме трещина раскрылась.

— С отметкой примете, — предложил кладовщик. — Ложу после заменят.

— После она будет уже в роте, а подпись сейчас моя. Заменяйте сейчас.

— В накладной партия закрытая.

— Тогда откройте другую и перепишите номер. Мне положено тридцать две исправных, а не тридцать одна и обещание.

Кладовщик ещё раз нажал на трещину, потом пошёл за ключом и старшим писарем. Писарь прочёл накладную, осмотрел ложу и спросил:

— Акт на выбраковку подпишете свидетелем?

— Подпишу, что видел трещину. В свою партию не приму.

Открыли соседнее место, переписали номер в расходной ведомости и дали замену. Её проверили наравне с остальными; треснувшую внесли в складской акт.

К сумеркам перед нами стояли тридцать две исправные винтовки. Сверив номера с ведомостью, я подписал накладную. Кладовщик поставил свою подпись и время выдачи.

Сопровождающий с рабочими начал укладывать оружие обратно. Я достал копию михеевского списка. Против тридцати двух фамилий в нём стояла помета: «дерево». Рядом поставил дату получения партии, не распределяя винтовки заранее. Кому какой номер достанется, Михеев запишет при выдаче.

На освободившейся платформе уже готовили воинскую погрузку. Паровоз ещё не вернулся. Под брезентом горел фонарь; фельдшер поил одного из оставшихся и держал кружку у его губ, пока тот пил.

Мы заколотили ящики, уложили их на повозку и увязали. Повозка тронулась к резерву. За станцией уже темнело. Семафор поднял крыло, пропуская одиночный паровоз: воинский возвращался от распорядительной после санитарного. Он прошёл навстречу нам, тяжело дыша, и исчез за насыпью.

В накладной было тридцать две единицы. В михеевском списке против каждой стояла фамилия.